Фея-крестная

«От этого она не умрёт, а только заснёт глубоким сном и будет спать целых сто лет, до тех пор, пока её не разбудит прекрасный принц». (с)

      Малефисента не находила себе места. Куда бы она ни полетела, где бы не приземлилась, — ей всюду виделись напоминания о том, что она сделала.       Не только вчера с Эммой — вообще в жизни.       Каждый уголок Топких Болот был пропитан воспоминаниями об Авроре, потому что не было места, где принцесса не побывала бы за годы жизни в этом волшебном царстве. Смотреть на поляну, где они впервые встретились, и на утес, где часто гуляли, и на реку, которую Аврора так любила, — было невыносимым.       Многие места напоминали о совсем давних ранах, тех, что, казалось, давно переболели, но нет, продолжали саднить и жечь изнутри. Дерево, у которого сидела, тоскливо глядя на замок. Луг, на котором она однажды проснулась без крыльев.       Каждая тропа и каждый цветок были историей.       Но худшим было то, что Малефисента видела: Болота снова начали иссыхать, совсем как много-много лет назад. И не могла простить себя за то, что позволила себе такую слабость — она ведь не имела на это права.       Единственным, что не приносило ей новой боли, стал ветер. Его потоки сменялись каждое мгновение, и каждая ветринка была новорожденной, еще не знающей Малефисенты и всех ее грехов, а потому перед ними не было стыдно. Ветер был родной стихией — но одновременно и навечно незнакомой.       Поэтому Малефисента как можно больше времени проводила в воздухе, летала до тех пор, пока от усталости не начинали неметь крылья, а для этого им требовались целые дни.       Но иногда она получала пугающее удовольствие от того, чтобы просто сидеть и позволять потокам темной энергии проходить по ее телу, чувствовать и почти видеть, как она перетекает в корни деревьев, как от нее чахнет трава и подсыхают листья кустарников.       Хотелось раскаяться — а потом хотелось смеяться громко и зло. Что за глупая, слабая природа, которая может погибнуть из-за одной уничтожающей саму себя феи?       Малефисента, конечно, слышала зов и плач своей крестницы. Но так и осталась сидеть на земле, пока голос Эммы не стих, пока не начало темнеть, пока не запели сверчки.       Заслышав позади легкие шаги, она закатила глаза.       — Уходи, Киллиан. Я не собираюсь сейчас разговаривать.       Тот не ответил, и Малефисента раздраженно покачала головой. Она всего лишь хотела побыть в одиночестве — неужели этого так много? Почему все всегда норовят оказаться поближе друг к другу? Ведь это совсем не помогает.       Боль не разделяется, а множится.       Но тут за спиной Малефисенты раздался голос, от которого всё внутри нее взорвалось коротким, но оглушительным стоном, с каким рвется гитарная струна.       — А со мной поговоришь?       Голос прозвучал очень осторожно, вкрадчиво и как будто извиняясь. Хотелось обернуться, проверить, что ей не кажется — потому что такого совершенно точно не могло быть, и ей наверняка начало мерещиться то, что было, или то, чего никогда не было.       Но Малефисента боялась повернуться, не пробовала даже дышать. Что угодно, лишь бы не разрушить это тонкое, неуловимое видение. Наверняка видение — что же еще?       Однако голос продолжал ненамного увереннее:       — Или мы можем помолчать.       Еще пара шагов, замерших совсем близко.       Малефисента прикрыла глаза. Нет, не может быть. Она не должна позволять себе поверить, потому что, когда окажется, что это обман, лишь жестокая игра воображения, ей станет куда больнее, чем когда-либо.       Вот только шли минуты, текли лениво и неумолимо, а Диаваль никуда не уходил.       Как будто и не бросал ее никогда.       Как будто не было этих лет.       И когда он медленно опустился на землю совсем рядом с ней, Малефисента наконец позволила себе обернуться. Чтобы понять, что ее верный ворон — любимый ворон — совсем не изменился. Разве что пара морщинок появилась вокруг глаз, но сами глаза остались такими же огромными и живыми, как раньше.       Теперь они были не печальными, но виноватыми.       — Прости, что ушел, — проговорил Диаваль, будто и не ждал, что она ответит. — Я не должен был. Но я не верил, что останусь нужен тебе и не хотел быть обузой. Глупая птица, да?       Он улыбнулся, продолжая смотреть так, будто ждал удара.       Малефисента едва слышно отозвалась эхом:       — Глупая птица.       Диаваль вдруг протянул ей что-то, и, нехотя опустив глаза, Малефисента увидела красную розу. И вдруг поняла:       — Это был ты?..       Тот сломанный цветок, брошенный на месте, потому что незадачливого воришку кто-то спугнул.       — Я, — просто ответил Диаваль, и она дрожащей рукой забрала розу. — Я бы не срывал, но хотелось… ну, знаешь… чего-то значимого. Роза ведь такая редкость на Болотах, правда?..       Она снова посмотрела на него — и вдруг поняла, что улыбается и, впервые за долгие годы, плачет.       Такая редкость… Почти как взаимные чувства.       Малефисента потянулась вперед, и Диаваль тут же понятливо наклонился к ней. Но за миг до прикосновения оба замерли. Он поднес ладонь к ее щеке, едва ощутимо провел кончиками пальцев по скуле, будто погладил перышком.       — Можно? — спросил он еле слышно.       Вместо ответа Малефисента коснулась его губ своими. Не целуя даже — просто прикасаясь, силясь понять, действительно ли он здесь.       Но Диаваль был рядом, всё смелее касаясь и обнимая, и с каждой секундой вся боль и весь страх покидали наконец-то ожившее сердце.