Окно напротив

По возвращению домой я обнаружил, что у меня до чертиков болят руки. Естественно, ведь я ни разу не появлялся на улице с тех пор, как потерял ноги. Мама вышла встречать меня с улыбкой: - Как погулял, Пирожочек? - Когда установят жалюзи? Улыбка мамы помрачнела. Я так люблю разочаровывать близких. - Могут даже сегодня, если захочешь, - я кивнул. - Но, - с надеждой начала мама, - ты был таким счастливым, когда окно было открытым. Ты уверен, что хочешь снова закрыться. О да, это именно то, что мне нужно. Я утвердительно кивнул. В комнату я больше не заезжал. По моей просьбе мама обратно спрятала гитару, фломастеры и карандаши. Никаких больше рисунков, музыки или цветных букв на бумаге. Вечером приехали мастера и ввинтили в мою стену огромные штыри. "На века" - сказали они, и уж лучше б так и было. Теперь в моей комнате царила тьма. Люблю, когда комната соответствует внутреннему состоянию. Собрав бумагу с подоконника и из шкафа, я повез ее в ванную. Там, взяв старое железное ведро и спички, я избавился от всего, что когда-то вышло из моей комнаты через окно. Я смотрел, как горят наши разговоры. Дым впитался в вещи и стены. Дым впитался в меня. Вернувшись в комнату, я осмотрелся. Все как раньше. Хотя стоп. Я зацепился взглядом за рисунок на доске. Подъехав к столу, я сорвал его. Бардак на подоконнике, банки с пивом и простынь, оставшаяся просто фиолетовой. Там были цветочки, которые так нравились Брендону. Две, затем четыре и восемь частей. А дальше мельче, мельче и мельче. Маленькие хлопья бумаги упали из моих рук и осыпались на мои колени и под стол, где находились эти страшные и большие колеса, которые я старательно игнорировал. Сегодняшний день показал мне жестокую правду: даже если я буду их игнорировать, они не исчезнут. Я переместился на кровать, потому что руки нещадно болели. Я лежал и думал. Брендон полюбил не меня. Он полюбил того загадочного парня, что писал фломастерами на бумаге, рисовал странные рисунки, поддерживал его, был Трусишкой, и никак уж не был калекой. Он не любил меня. Возможно, теперь он ненавидит меня. Теперь он купит шторы или, еще того хуже, переедет. Уткнувшись лицом в подушку, я закричал, что есть мочи. Я кричал громко, срывая голос, стараясь заглушить глумливый голосок, что молитвой шептал: он не любит тебя. Я всегда знал, что когда ты выходишь в мир, он тебя выбрасывает, оставляя сломанной куклой. Я не должен был выходить. Не должен был открывать окно. Теперь я такой ошибки не допущу. - Ты в порядке? Мама. Видимо, подушка недостаточно заглушала звуки. Я молчал. Она подошла и села рядом. Она тоже молчала, ожидая моего ответа. - Я знаю, что что-то случилось. Иначе бы ты не завешивал окно. И если уж на то пошло, ты впервые не выключил верхний свет, а ведь раньше сидел только с настольной лампой. Я продолжал молчать. Странно, но я только сейчас заметил свет в комнате. - Я видела твои счастливые глаза, я слышала, как ты пел. Я знаю, что это. В голове царила тишина и руины. - Ты влюбился. Вдруг мои руины затряслись. Сирена громко зазвенела, а в мыслях пронеслось: пути отступления перекрыли, выхода нет. Катапультация из шкафа через: три... два... один... - Мам, я гей.