Эрри

      — Эгер, закрой окно!       Эверрет тяжело вздыхает, однако все же послушно отходит от окна и закрывает его, даже не пытаясь скрыть того, что ключ от замка, на который, подобно тюремному, закрывают окно, чтобы не дай бог, никто не совершил необдуманных поступков. Все равно ключ не заберут. Эверрет, как уже все успели понять, слишком своевольна, своенравна, зачастую поступает вразрез с правилами, так что добыть новый ключ, даже если замки сменят, для нее проблем не составит. Так что и Брук, только выдыхает тяжело, прикрывает глаза, пока Эверрет убирает ключ в потайной карман пижамы.       — Просто снег пошел, — в свое оправдание говорит Эверрет, прижимаясь рукой к окну. От него все еще веет холодом, да и на подоконнике уже образуется небольшая лужа из-за насыпавшегося снега, — жалко, что только после Рождества. Был бы подарок…       — Ты на медосмотр опаздываешь, — сказала Брук, хотя сама подошла к окну, чтобы посмотреть, как хлопья снега, подобно непоседливым детишкам, кружатся в воздухе, так и норовясь упасть на лицо медсестер, непослушных пациентов и врачей, вышедших покурить. Улица постепенно белела, становилась в чем-то однородной, но все равно умудрялась сохранять индивидуальность. — Если все хорошо, то тебя отпустят на выходные, разве не здорово? — Брук улыбнулась, дотронулась до носа Эверрет, нажимая на него с характерным звуком «биб». Так она часто делала, когда находилась на дежурстве в детском отделении, детям отчего-то это нравилось.       — Не обращайся со мной, как с маленькой, — фыркнула Эверрет, однако все же развернулась и направилась в противоположную сторону. На медосмотр. Последний, как она надеялась, для нее в этом месте. Потому что три месяца, два из которых были похожи на настоящий ад, которые Эверрет провела в этой чертовой клинике, которую и клиникой то назвать можно было с натяжкой, уже изрядно раздражали. Эверрет нужна была свобода, Эверрет нужно было движение.       Новые места, впечатления, знакомства. Эверрет хотела рвать, бежать куда-нибудь, как это обычно бывает, не оглядываясь, сливаясь с безликой толпой, идти куда-то, даже не задумываясь, куда ведет тропа. Потому что сидеть на месте, ждать чего-то, надеяться, что все придет к тебе само… Эверрет такое ненавидела, ведь за последние три года своей жизни, нет, даже, наверное, четыре, она дома долго не засиживалась. Сперва просто играла в мяч с детьми на соседних площадках, а потом и воровать начала.       Даже было удивительно, что ее дело, в общем, чистое. Тут уж стоит сказать спасибо Катерине и ее чарам, потому что объяснить иначе, как именно ей удавалось забирать Эверрет из участков без следов в ее личном деле, невозможно. Эверрет понимала, что «Скелеты миссис Шмидт» ей не помогают. Наоборот, с каждым днем она думала, что сходит с ума еще больше. Скелеты выпадали из ее шкафа, даже те, которых там раньше не было.       Эверрет было морально тяжело находиться в этом месте. И поэтому она, переборов себя, делала все, чтобы показать, что исправляется. Что ей уже плевать на все, кроме одного — своего здоровья. Ей хотелось выйти, ей хотелось вернуться в школу, в которой она и побывать то толком не успела, послушать Алекс, которая, опять-таки, не успела стать ей никем, к бытовым ссорам с Катериной, к прогулкам и разговорам с Ванессой, ей хотелось работать в Башне, потому что только сейчас Эверрет осознала, какой счастливый билет выиграла у жизни. Ей хотелось увидеть Энтони Старка, который хотел казаться еще тем заносчивым ублюдком, но на самом деле был ужасно добрым и заботливым человеком.       А еще больше Эверрет хотелось увидеть Питера. Наверное, больше всего. Это казалось глупым, неправильным, каким-то невероятным, однако даже за три месяца тишины, девушка не смогла привыкнуть к тому, что связь потеряна. Ей казалось, что Питер где-то здесь, недалеко. Словно каждую ночь приходит к ее окну, вновь вытягивает ее на крышу, и они говорят. Говорят долго, так долго, что потом еще весь оставшийся день горло саднит, лицо от улыбок болит, щеки тянет, живот от смеха лопается, а губы от поцелуев опухают. И Эверрет плевать было, что на самом деле они и не целовались никогда.       А ей бы хотелось.       Эверрет не до конца понимала, что произошло в штабе Мстителей, в мире, почему к ней перестал приходить Тони, — хотя он и посещал ее всего раз, посещал ведь, — почему Питер не приходит к ней даже так, нелегально, через окно, как тогда, в ту первую неделю… Эверрет даже и забыла об этом, однако в одинокие вечера декабря, когда Роза спустя долгие полтора года реабилитации наконец покинула центр, именно эта встреча, воспоминания о ней согревали. Эверрет в комнате специально открывала окна, чтобы было свежо, но по ночам из-за этого мерзла. За последний месяц Эверрет снился Питер раз восемь, если не больше.       И ведь даже не весна, — думала она, каждый день вставая с постели покрасневшая от собственных мыслей. — Гормоны бушевать не должны…       — Интересно, — Эверрет бросила взгляд на окно, снег усилился, — он обо мне вспоминал хотя бы? Ну, хотя бы мельком? — Эверрет говорила вслух — так рассуждать было легче, — ее все равно никто не слышал, в коридорах было пусто, все толпились на медосмотре, на который Эверрет уже безбожно опаздывала. Хорошо, что сюда ее записали под фамилией Эгер [1], иначе проблем бы она не избежала.       Вызывали обычно по фамилиям.       — То есть нет, — продолжала Эверрет, — мы не давали друг другу никаких обещаний. Может, для Питера «встречаться» — это еще ничего не значит. Серьезно, он мог и передумать, а мне просто не сообщать, потому что я не глупая, сама все пойму. Три месяца тишины, в конце концов, что-то да значат. А может, он просто не знает, как подступиться? Думает, что его компания мне в тягость, что из-за него лечение затянется… Это на него похоже, все же Питер всегда так размышлял, сколько я его знаю. Сперва все остальные, а только потом он сам.       Но от этого легче не становилось ни капли.       Для Эверрет счастье всегда было окрашено красным. Красное платье Катерины, в котором она любила ходить, красный мишка, подаренный Риком, красные от крови руки Лоура, вручающие ей деньги, рыжие, почти что красные, волосы Ванессы, красный костюм Железного человека, красное трико Человека-паука. Эверрет казалось, что ничего и не изменилось только, да, добавлялись цвета, появлялись оттенки, но счастье всегда было связано с красным… Быть может, именно в этом и крылась проблема?       Красный — цвет крови, цвет войны. Логично, что у девушки, у которой он ассоциировался с чем-то хорошим, хорошего не будет ничего. Даже отношения, раскрашенные в красный, цвет первой любви, и те неудачные. Разве иначе могло быть?       Эверрет поникла, опустила голову в пол и согнулась в плечах, стараясь прирости к земле. Настроение пропало, хотелось пойти в комнату и зарыться в подушках, поплакать и после не выходить оттуда вовсе. Однако сделать этого она не могла по нескольким причинам, одной из которых и самой важной был медосмотр.       Ускорившись, Эверрет побежала в южное крыло, бежала она, как ей казалось, вечность. Бегать отвыкла, она вообще в этом месте от активного образа жизни отвыкла. Запрещалось многое, а за активные физические упражнения еще и оштрафовать могли, причем серьезно, вплоть до почти круглосуточного присмотра.       — Эверрет, — стоило ей подбежать к кабинетам, ее почти сразу же схватил Эррон, ожидавший ее. — Где тебя черти носят? Уже двадцать минут прошло, как ты вообще умудрилась…       — В моем крыле Брук, — объясняет Эверрет, опуская глаза. Смотреть на Эррона не хочется, — ты же знаешь, она лояльна. Я сказала, что дойду, что успею… А в итоге.       — А в итоге ты как обычно. Я удивлен, что она продолжает тебе верить. Ты здесь три месяца, а нашкодить успела больше, чем те, кто по два года лечится. Тебя уже должны заковать и носиться, как с ребенком, не думаешь? — Эррон подмигивает, заставляя Эверрет улыбнуться. — Ты зря опоздала, на самом деле. Тут такое пропустила…       — Пропустила? — Эверрет сложила руки на груди и с вызовом посмотрела на Эррона, ожидая продолжения. Парень же поднял ладони вверх, мол, сдаюсь, сейчас расскажу все, однако не успел. Из правой двери вышел тучный доктор, которого Эверрет едва не ненавидела, слишком неприятный он был, и назвал его фамилию.       — Прости, дорогуша, — сказал Эррон, протискиваясь между девушками, осмотр которых по времени длился дольше, — спроси у кого-нибудь, — посоветовал он, прежде чем зайти в кабинет. Эверрет раздраженно фыркнула, сама догадалась.       — Эй, Джессика! — Эверрет заприметила одну из девочек, с которой они посещали группу психологической поддержки в одно время, и подошла к ней, желая узнать, о чем говорит Эррон. — Я только подошла, Эррон сказал, что вы обсуждали что-то… Однако его тот тучный доктор вызвал, я не успела узнать, что именно. Не поделишься?       — Брук в крыле? — догадалась Джессика, Эверрет удивленно подняла брови и открыла рот, однако Джессика ответила не вопрос раньше, чем Эверрет задала его. — Кэти все еще нет, а вы в одном живете… Я и поняла все. Просто мы новости узнали последние, ты же про Мстителей знаешь? — Эверрет не совсем понимала, что подразумевается под этим вопросом. Знает ли она о существовании этой организации? Да, конечно, даже раньше она была в курсе, хотя никогда не интересовалась новостями, а сейчас и подавно. Знает ли она о каких-то последних новостях? Нет. Об этом она не знала. Потому что телефона у нее не было, а спрашивать у кого-то другого… Она не догадалась, просто не приходило в голову, что можно поспрашивать у собратьев по несчастью, что происходит в мире. В частности, в мире латекс-героев.       — Я знаю состав, — даже почти лично, мысленно добавила Эверрет, — и о том, что они существуют. Об их охоте на Мора, но последние три месяца, которые я нахожусь здесь, не слышала о них ничего, так что, наверное, справедливо ответить «нет». А что? Там с ними что-то? — смекнула Эверрет. Джессика закивала.       — Да, конечно, Шерлок, — прыснула она. — Представляешь, Эмилия Росс опубликовала новую статью, ну мы все читать ломанулись. Ну те, у кого телефоны, хотя это вроде бы запрещено, но сама знаешь…       — Пока никто не видит — можно, — закончила Эрри, подмигнув Джессике.       — Ну так вот, как можешь понять, в этот раз та, у кого он был — я, — Джессика говорила с гордостью, задрав нос к верху и растопырив руки, едва не ликуя вслух. Это Эверрет забавляло. — И так вот, значит, захожу я в инстаграм, просто ленту быстро пролистать, ну, знаешь, фотки пролайкать и удостовериться, что все, как всегда, — эту жажду Эверрет понимала, она и сама иной раз стремилась сбежать в Башню, чтобы просто удостовериться, что все, как всегда. Что нет этих стен, нет этих глупых улыбок врачей, кричащих о том, что они делают все ради вашего блага. — У тебя, кстати, мать — огонь, — между делом вставила Джессика, — ее статьи — пушка. Читала с придыханием. Ну так вот, значит, по поводу Мстителей. Они официальный комментарий дали, впервые за три месяца, по делу Виктора Мора, но это ладно, все федеральные каналы, судя по всему, только Мором и заполнены. Раньше никого не волновал, а тут бац, почти международный скандал. Но это ладно… Самое-то главное. Предоставляешь, вчера впервые Человек-паук на улицах появился! Три месяца его не видели, люди уже и не знали, что думать, а тут он берет и появляется в Куинсе на каком-то ограблении, он какой-то исхудавший, серьезно, вроде бы в костюме, но видно, что что-то не так. Раньше он активнее был. Да и шуток не было особо, я сперва даже подумала, что видео без звука выложили. Ну так вот, Эмили Росс как обычно, все расследовала и рассказала, что с Паучком что-то было.       У Эверрет сердце сжалось. Она едва не закричала, потому что страшно стало, что Питер был где-то между небом и землей, что с ним могло приключиться что-то серьезное. Почему-то такой вариант она не рассматривала. Она перебрала, казалось, около миллиона вариантов, где облажалась она, где Питер, где поступила неправильно она, где он, почему не приходит и не пишет ей он, почему она не достойна того, чтобы ей писали и навещали. Однако ни в одном из этих вариантов не было чего-то подобного. Питер везде был здоров, Питер везде был живым. Эверрет тяжело задышала, попыталась выдавить из себя улыбку, но не получилось. Руки у нее задрожали, голова пошла кругом, и она едва сдержалась, чтобы не закричать. Судя по словам Джессики сейчас Питер был в порядке, однако… А если нет? Если это образ, если кто-то другой в костюме Питера вышел на миссию, в город, чтобы показать людям, что с Человеком-пауком все хорошо. Это ведь можно было устроить. И вопросов ни у кого не возникнет, и у Мстителей не будет проблем.       Эверрет едва не смеялась.       — Эй, Эгер, ты чего? — Джессика перемену в Эверрет заметила. Не сделать этого было почти что невозможно. — Все же хорошо сейчас… Или ты так из-за матери расстроилась? Так я же не осуждаю, у нас страна свободная… Никто уже такое не осуждает, не переживай, — она попыталась ободрить Эверрет, но та, наоборот, еще сильнее впала в какое-то уныние. Джессике даже неуютно стало.       — О чем ты? — наконец выдохнула Эверрет, сдерживая скрежет в зубах. О Катерине слышать что-то плохое не хотелось. Они не виделись почти месяц, вряд ли в ее жизни случилось что-то настолько из ряда вон выходящее, однако Эверрет бы не удивилась. Все же это была Катерина… А Катерина была способна на многое.       — Так вот же, — Джессика, пока никто не видит, вновь достала телефон и, наклонив голову, залезла в галерею, мысленно похвалив себя, что сделала скрин той фотки, чтобы отправить подруге в другой сети, — смотри, — она протянула телефон Эверрет. Фотография была обычной, Катерина сидела за столиком в какой-то кофейне, в руках ее был стаканчик. «Скорее всего с лате, Катерина его обожает», — подумала Эверрет. Ничего необычного не было. Однако Джессика махнула пальцем в правую сторону, показывая Эрри, чтобы та листала. Эверрет ее послушала. Следующая фотография тоже была ничем не примечательной. Эмилия Росс сидела за столиком, расположенном в самом углу, потому что спина ее была прислонена к деревянной стенке, в одной руке она держала солнцезащитные очки, а другую расположила на столе. Ничего необычного в этих фотографиях не было, до тех пор, пока Эверрет не обнаружила в самом углу камеры тот самый стаканчик, который держала Катерина. Не поверив, Эверрет вновь смахнула в сторону, и обомлела, едва не роняя телефон из рук.       На третьей фотографии Эмилия Росс и Катерина Аддерли сидели за одном столике. Эмилия стояла, перегнувшись через середину стола, и Катерина явно была не против такого внимания, потому что сама протянула руки вперед, хищным, лисьим взглядом смотрела в камеру. Кофе в кадре уже не было.       — Это… — не нашла слов Эверрет. — Это то, о чем я думаю? — Джессика пожала плечами.       — Наверное. Тоже считаешь, что они встречаются? Ну, вернее, как считаешь… Она ведь твоя мать, ты разве не должна знать о чем-то таком? — Джессика нахмурилась, забрала телефон из рук Эверрет, потому что, во-первых, на них косо смотрели, мол, могут заметить, а, во-вторых, Эрри сжимала его слишком сильно. Не хватало еще того, чтобы она сломала.       — Мы месяц не виделись, если они встречаются… Это объясняет многое, но… Но я в шоке, мягко сказано даже. Я в ахуе, — Эверрет говорила, не задумываясь. Джессика ее понимала. — А по поводу Мстителей то что? — Эверрет было плевать сейчас на мать и ее пристрастия. Пусть спит с кем хочет, ее жизнь, главное, чтобы Эверрет от этого не доставалось. К тому же Эмилия — не такой и плохой вариант. Все же притяжении между ними Эверрет видела еще на старых интервью.       — Да там ничего особого. Они вместе с полицией работают, если кто-то будет обладать информацией о местоположении Мора или кого-нибудь из его «шайки», — Джессика никогда не стремилась говорить литературным языком, так что не церемонилась, — то пусть сообщают. Он там совсем мозгами поехал, как я поняла. Идиот чертов. Людей похищать начал для экспериментов, вот скажи, это нормально?       — Нет, конечно, кто в здравом уме это поддерживать будет?       — О, поверь мне, такие есть, и что страшно — их много. Ну, больше, чем я думала будет. Ну короче, Мстители объяснили, что приоритетная цель их — Виктор Мор, однако они на других миссиях часто бывают, так что нет ничего, что могло бы людей волновать. Но самое главное — Паучок вернулся. Он в каком-то коматозном состоянии был, однако его не позвали… Это напрягает на самом деле. Столько теорий вокруг этого. Мол этот Паук и тот, что был раньше — разные люди, представляешь? — Эверрет побледнела, что от Джессики не укрылось. — Эрри?       Девушка отмахивается, убирает с плеча руку Джессики и опускает взгляд в пол. Руки сжимаются в кулаки. До крови. Плевать, что сейчас подумает врач, нужно держать лицо, нужно держаться, не плакать, не выдавать волнения. Все хорошо. С Питером, с Катериной, с Ванессой. С ними тремя, с самими дорогими в жизни людьми, все хорошо. Они живы. Они здоровы. И Эверрет, прямой сейчас убедив миссис Шмидт в том, что она здорово, скоро будет с ними.       Три месяца — не приговор.       — Эй, Джессика, — находит в себе силы сказать фразу Эверрет, — а что там пишут про Паука? Он давно, скажем так, появился?       — Нет, числа десятого, — призадумавшись, говорит она, — января, — добавляет она, видя, как проясняется лицо Эверрет от простого числа. — До этого о нем не слышно было, хотя люди спрашивали… Причем много. Столько теорий ходило, я удивлена, что это мимо тебя прошло все.       «Я тоже», — усмехнулась Эверрет, но промолчала. Добавлять, что в основном это из-за обиды, не хотелось.       Эверрет так сильно старалась оградиться от внешнего мира, старалась так сильно вылечиться, показать и Питеру, и себе, что она может быть другой, что ей не нужна никакая зависимость, чтобы жить, чтобы желать себя. Что она может снять все блоки и просто жить. Не получилось. Да, сейчас Эверрет может сказать, что почти что чудом избавилась от зависимости в саморазрушении посредством голодовок всего за три месяца. Однако она просто переключила зависимости. Раньше она была зависима от одного, сейчас от другого.       От Питера, если говорить конкретнее. Эверрет не заметила, когда стала зависимой. Звучало глупо, неправильно, неестественно, однако именно так и получилось. Получилось, что Эверрет Эмберли Аддерли-Эгер стала зависима от парня, который, как она думала на протяжении долгих трех месяцев, забыл ее куда быстрее, чем она думала. Которому она оказалась не нужна. Было больно, на самом деле. Но Эверрет к боли привычная, быстро адаптироваться, задавить эти чувства и делать все, чтобы жить, как раньше.       До Питера Паркера.       До всего этого.       До того, когда она почувствовала, что кто-то чужой, кто-то с абсолютно другой жизнью, может испытывать к ней что-то кроме жалости. Презрения.       Когда Эверрет поняла, что ее можно любить.       Ванесса, Катерина — это было не то. Что-то другое, близкое, но одновременно далекое.       — Эрри, все хорошо? Ты плохо выглядишь, — Джесси убирает телефон также незаметно, как и доставала его. На них внимания никто особого не обращает, многие заняты своими проблемами, своими делами. А те, кто и прислушивался, виду не подавал. Не этично, не их дело, пусть и интересно.       — Да, конечно. Немного перед взвешиванием волнуюсь, вся эта кутерьма, — находит, что сказать Эверрет, — она меня немного выводит из себя всегда. К тому же эти новости. По мне не видно, но я так-то фанатка, поэтому… Сама понимаешь, неприятно такое слышать. И я даже не могу решить, меня больше убивает, что я не знала обо всем или что такое вообще произошло.       — Конечно, я понимаю, — охотно говорит Джессика, — сама в шоке была. О, Жанна вышла, я следующая. Ну-ка, — пока никто не видит, Джессика достает небольшую батарейку из кармана штанов и бросает в лифчик, — удачи, Эрри. Увидимся в столовой. — Эверрет кивает.       Она отходит в угол, ближе к окну, и садится на стул. В голове мыслей миллион, которые выкидывать не хочется, над которыми хочется поразмышлять.       И за эти занятием она не замечает, когда миссис Шмидт, поправляя очки, выходит из кабинета и противным голосом, похожим на скрип старой двери, называет ее фамилию.       Проходит час.

***

      — Мисс Аддерли, — стоит Эверрет раздеться, говорит миссис Шмидт. Она внимательно осматривает девушку: у нее появился небольшой живот, ноги больше не похожи на две палочки, воткнутые в тело, руки рельефные. «Все же занимается», — смекает миссис Шмидт, — Эгер, — Эверрет знает, что миссис Шмидт любит поставить в неловкое положение, и сейчас у нее получается это, потому что Эверрет считает, что все же опоздала. Что миссис Шмидт, не смотря на запись в карте, собиралась позвать ее одной из первых. С теми, чья фамилия начинается на «А», с Аддамс и Абберли. — Сорок… Прекрасно, даже очень… И на терапиях вас хвалят…       — Да, я знаю, — Эверрет все еще гордая, поэтому лишь ухмыляется, показывая, что похвалу заслужила, что все действительно так. Она поднимает подбородок и смотрит прямо в глаза миссис Шмидт, хотя те и скрыты под толстым стеклом очков. — Стараюсь.       — Это замечательно. Три месяца, конечно, не рекорд, но цифра вполне реальная для моей клиники. Я еще два дня назад отправила вашей матери уведомление о том, что с десятого по пятнадцатое число будет произведена ваша выписка, так что… — Эверрет смотрит, не верит. Она два месяца находилась на не лучшем счету, показывая характер, показывая принудительность лечения. Хотя и делала что-то, чтобы вылечиться, потому что от такой жизни порядком устала.       Эверрет молчит, сдерживает улыбку.       — А я-то думаю, почему снег пошел… А оно вот как… Выписка, значит, — смешинки во взгляде проскальзывают. Эверрет хочется сбежать из кабинета, собрать свои вещи и поскорее оказаться на Манхеттене, поскорее забрать телефон, чтобы посмотреть сообщения, чтобы сообщить всем, всему миру, пусть услышит лишь его крохотная часть, о том, что она здорова, что она возвращается. — Вы уверены?       Мисс Шмидт качает головой, захлопывает карту, показывая, что знала, каким будет итог сегодняшнего осмотра, и заполнила все заранее. Она поворачивает голову в сторону и говорит, медленно и четко, голос ее заполняет всю комнату. Эверрет кажется, что она погружена в какой-то кокон из голоса миссис Шмидт.       — Поймите, мисс Эгер, я не волшебница, как и весь персонал в этой больнице. Мы просто люди, которые выбрали такой путь — помогать другим. И я помогаю. Я не даю волшебную пилюлю, из-за которой вы набираете или скидываете вес. Я не пою вас таблетками, только если анализы того требуют, но это уже другой разговор, верно? — Эверрет кивает, как завороженная. — Поймите, что я не могу дать ответы на вопросы, не могу проработать и закрыть все ваши гельштаты, не могу сказать, как поступить. Если бы моя цель была нажиться на людях — я бы держала вас минимум полгода, находила бы причины, по которым не могу назвать вас здоровой. Но я не делаю этого. Потому что действительно хочу помочь, потому что считаю, что делаю все правильно. Я вижу, что вы готовы. И либо вы замечательная актриса, которая меня, простите за выражение, облапошила, либо же вы готовы. Я предпочитаю думать, что правильный вариант все же второй.       — Поэтому Эррон еще здесь, да? — понимает Эрри. Миссис Шмидт кивает.       — Я не знаю, мисс Эгер, я не веду этого пациента. Однако, поверьте, никто не держит людей в моей клинике дольше необходимого. Мы просто даем небольшой толчок, а дальше все зависит только от вас. Я была рада познакомиться с вами, однако, поймите, что я вижу, что больше не могу ничего дать.       — Спасибо, миссис Шмидт, — Эверрет говорит искренне. Она понимает, что напрасно придумывала планы побега, что напрасно играла. Она просто была готова, и миссис Шмидт это увидела.       — Всего доброго, Эверрет, — миссис Шмидт редко позволяла себе переходить с пациентами на «ты». Это снимало какой-то невидимый барьер, ставило их на один уровень, сейчас она показала, что Эверрет — не пациент больше, и от этого на сердце девушки стало тепло. — Ты можешь забрать свои вещи сегодня, подойди к Брук и отдай ей, — она протягивает карту девушке и кивает, — дальше она знает.       — До свидания, миссис Шмидт.       — Всего доброго.       Эверрет одевается быстро, натягивает штаны и кофту, даже не застегивая на все пуговицы, хватает карту мертвой хваткой и выбегает наружу. Все замерли, услышав копошение из-за двери. Редко кто выходит так жизнерадостно обратно. Тишина в коридоре установилась почти мгновенно. Когда же Эверрет выбегает, держа в руках карту, все все понимают. Аплодисменты по такому поводу — дело привычное. Эверрет показывает карту с гордостью, быстро обнимается с теми, к кому успела привязаться, а после бежит к Брук. Хочется быстрее покинуть это место.       Вещей у Эрри не много. Да и они, как бы глупо это не звучало, вот уже как два месяца покоятся в чемодане. Эверрет так было проще, есть иллюзия, что можешь взять вещи и уйти в любой момент. Так было всегда. Неважно, где она была: в борделе, спрятанная ото всех, в собственном доме, ночевала у Ванессы, у нее всегда была сменная одежда, собранная в рюкзак. Всегда.       — Уходишь? — Эррон образуется неожиданно. Эверрет вздрагивает, когда слышит знакомый голос, однако кивает, не оборачиваясь. Она стоит в своих джинсах, под которые впервые надевает колготки, боясь замерзнуть, свитере и смотрит на чемодан, пытаясь понять, нормально ли ее поведение. Она ведь собиралась уйти, не попрощавшись даже ни с кем толком. Эррона это задело, это и понятно. Эрри, наверное, тоже бы обиделась.       — Нет, — врет, — понимает Эррон, однако выдавливает из себя улыбку и понимающе кивает. Все же в чем-то она и права. Не уходит, просто возвращается домой. — Еще нет… Катерина, она…       — Да, конечно, — Эррон проходит в комнату, садится на пустующую кровать и ждет, что Эверрет скажет ему еще что-нибудь. Но она молчит, плавает в собственных мыслях, разве что не тонет в них. Размышляет, когда идти в Башню, как лучше там появиться, стоит ли звонить кому-нибудь, чтобы о своем возвращении предупредить? У нее ведь есть личный номер мисс Поттс, генерального директора, а еще есть номер чертова Энтони Старка, ее, вроде как, неофициального работодателя. — Например, что на учебу выйду скоро, опять новенькая, я ведь в школу толком новую и не походила… Хотя Катерина же рассталась с Дэвидом, я даже не уверена, где учусь и живу сейчас.       — Вы не обсуждали? — осознал Эррон.       — А когда? Ну, знаешь, она у меня всего-ничего была, некогда, да и, если честно, не хотелось. Все на второй план. Все на второй план как-то оставлялось. Поэтому… Поэтому и плевать мне было и на учебу, и на квартиру. Я знала, что она с Риком живет, потом одна, вроде бы, а сейчас с Эмилией… Ну и ладно, ее жизнь все же.       — Эверрет, — в комнату без стука заходит Брук. Она держит в руках небольшую корзинку, доверху забитой вещами, отобранными за три месяца у Эрри. На самом дне ее телефон, который она спешит забрать. — Была рада познакомиться с тобой, а ты, Эррон, почему здесь? Заняться нечем больше? Терапия скоро, — она указывает на часы, висящие на стене, и злобно смотрит на парня, который только смеется, видя венку, выступающую на лбу Брук.       — Пиши мне, милая, — напоследок говорит Эррон, и Эрри, поддавшись чувствам, протягивает руки, обнимая парня. — Ну все-все, только слез не надо. Тебе они не идут, уж поверь моему опыту.       — Хорошо, сегодня по крайней мере плакать не буду, — Эррон довольно кивает, после чего уходит.       Эверрет же смотрит на его спину и думает, что за последние три месяца слишком привыкла к Эррону. В глазах стоят слезы, ей кажется, что они вряд ли встретятся еще когда-нибудь, однако она пообещала ему, что сегодня плакать не будет. Тыльной стороной ладони вытерев лицо, Эверрет достает телефон.       Первое, что бросается в глаза: всего четыре непрочитанных сообщений в диалоге с Питером. Эрри фыркает, однако все же добавляет диалог в избранное, вспоминая, что раньше их, сообщений, было три. Еще несколько от Ванессы, всего десять, но Эрри не расстраивается, знает, что одно ее сообщение — это, вероятнее, какое-нибудь голосовое минут на сорок с рассказом о сегодняшнем дне. По крайней мере последние разы все было так. И всего два скромных от Катерины, в одном из которых она сообщает, что десятого числа, только это еще неофициально, она приедет за ней.       Понимая, что заняться ей все равно нечем, Эверрет дрожащими руками открыла диалог с Питером. Быть может, Питер, печатая остальное, думал, что она обиделась? Что это она, тот, кто хочет закончить эти странные, едва начавшиеся отношения? Эверрет, не желая ломать голову, быстро пролистала наверх.       Сообщения, как такового не было, только отправлено видео длительностью почти в тридцать минут. Рассудив, что в комнате все равно никого нет, она нажала «пуск» и, упав навзничь, начала смотреть.

***

      — Привет, Эверрет, — Питер сидел за столом в какой-то незнакомой Эверрет комнате. За его спиной располагались несколько плакатов со Мстителями, таблица Менделеева и несколько фотографий, рассмотреть которые не представлялось возможности. Питер был весь бледный какой-то, похудевший. Синяки под его глазами были большими, глаза красными, словно от слез, а дыхание каким-то частым, это было заметно даже на этих двух словах, потому что между ними паузу он сделал уж слишком большую. — Думаю, меня и Мэй, и Тони убьют, если узнают, что я, — парень закашлялся и не договорил, остановив запись. В следующий раз он появился в той же самой комнате, однако на нем была другая толстовка, да и, судя по освещению, на улице было утро. — Прости, я себя плохо чувствую еще. Не до конца восстановился от всего этого… Голова кругом идет, но я хотя бы уже в себя прихожу, это здорово… Даже не знаю, о чем говорить. В голове мыслей нет вообще. Мы так давно не виделись, наверное, мне сказали, что три месяца прошло, а для меня буквально несколько дней… Это странно так… Я решил, что должен написать, рассказать, что да как, потому что… Потому что почему? Ну… Я, черт, это звучит не так круто, как хотелось бы, но… Но потому, что я считаю, что ты должна знать все произошедшее. Нет, господи, Питер, думай… Ай, я, наверное, позорюсь только… — Эверрет смеялась искреннее. Глаза Питера бегали, он заламывал пальцы на руках и пытался придумать что-нибудь вычурное, пафосное, это было видно. — О! Точно. Я просто решил, что хочу, чтобы ты знала. И узнала все от меня, а не благодаря новостям, сплетням и всему прочему… Хотя, конечно, не удивлюсь, если все уже так. Но я все равно хочу рассказать, потому что считаю, что так будет правильно, что так нужно. Что ты достойна узнать все от меня, что я по крайней мере должен рассказать тебе. Было бы лучше, если бы я мог к тебе сбежать, ну, помнишь, как тогда, на крышу. Но я не могу, расскажу все последовательно, идет? Знаю, что ты не любишь все эти недомолвки, но просто… Сложно сказать, сложно. Сегодня второе января, и я только с дня четыре назад из комы вышел… Меня в нее искусственно погрузили, если тебе интересно, а я знаю, что тебе интересно. Ну… Или надеюсь на это, еще не решил до конца, просто. Три месяца, конечно, не срок, я это понимаю, но вдруг для тебя все иначе? У меня и времени подумать не было, а у тебя было оно. Но ладно, я только время тяну, да? Но это все сложно так. У меня руки трясутся, — в доказательство Питер подносит руку к камере, и Эверрет видит, что та действительно ходуном ходит, словно живёт отдельно от тела. — Мне толком не говорят ничего, переживают за состояние здоровья, оно пока паршивое, если что. Хотя, это, наверное, очевидно… У меня синкопальные состояния, так что о патрулях ни о каких речи и идти не может, сама понимаешь. И о посещении частных клиник, — Питер издал сдавленный смешок, — это цитата, чтобы ты понимала, — Эрри едва сдержала улыбку. — Тони понимал, наверное, куда я порвусь первым делом. Это глупо, конечно, но… Но я правда хотел, чтобы ты все узнала именно так, лично… — поясняет Питер. Он на секунду поднимает глаза, поправить телефон, судя по всему, и в его взгляде Эверрет видит слишком много. Преданность, граничащая, как ей кажется, с одержимостью, вина, от которой становится не по себе. Слишком для семнадцатилетнего парня сильная, осязаемая, передаваемая даже так, через экран телефона.       Питер вновь выключает камеру. Для Эверрет проходят секунды, серьезно, он даже не поленился соединить все кусочки в одно видео, для Питера три дня. Его волосы все так же растрепаны, но синяки под глазами уже меньше, даже почти незаметны. Он улыбается из полуслипшихся, заспанных век и говорит устало, вяло.       — Меня вырубило, — объясняет он, хотя в глубине души понимает, что Эверрет сама все поймет, не глупая, — в последнее время такое реже, но, видимо, этот разговор с самим собой, — Питер от собственной шутки хмыкает, — волнует меня больше, чем я того бы хотел. Мои гены меняются, мутация продолжается, хотя три месяца прошло, это ненормально, Эрри, я… Мне страшно, я боюсь, что это не прекратится, я не хочу страдать, а именно это и происходит. Мне ужасно холодно, серьезно, никакая одежда не помогает, и в сон постоянно клонит. Это все Виктор Мор, я, кажется, ненароком стал жертвой его испытания. Создание сверхчеловека, помнишь? — в глазах Питера ни упрека, ни осуждения. Только немое понимание и скорбь, от которой сердце щемит. Эверрет выключает видео, не в силах больше смотреть на такого Питера: виноватого, разбитого, сломленного. Она понимает, что ее вины нет ни в чем. Она не участвовала в разработке мутагена, она не знала, что Питер будет там, на миссии. Она не знала, что у Доры окажется экспериментальное оружие, а сопоставить два плюс два Эверрет смогла. Однако все равно осадок был.       Эрри понимала, что ничего особенного сделать не может. Связь с Лоуром разорвана, а даже если бы это было не так, вряд ли бы ей доверили что-то существенное. Репутацию зарабатывают годами. Но сердце болело, болело за Питера, за его тетушку и даже Старка, который, вероятнее, винил себя во всем. Недоглядел, не уберег, не защитил, не спас. И еще много других «не», которые от него и не зависели на самом деле. Эверрет его понимала, на самом деле.       Потому что Питер Паркер — наркотик, подсев на который слезть сложно. Питеру хочется помогать, защищать его, даже несмотря на то, что в защите, а тем более в защите Эверрет, он не нуждается. Питер — герой, который и сам спасет кого захочешь.       Вот только на себя это не распространяется. Такой уж он, безрассудный и в чем-то наивный, хотя и взрослый. Не повзрослеешь с такой жизнью. Эверрет страшно было, за себя и свою психику в первую очередь. Питер — герой, и в этом проблема. Она три месяца не знала, что с ним что-то случилось. Ей не сообщили, хотя могли, шанс был, не один причем. И если сейчас списать все можно было на лечение, на ее затянувшуюся почти на два года болезнь, то что будет потом? Она вновь будет в неведении? Ей придется выпытывать информацию, чтобы не накручивать себя, чтобы знать, что тебя не предали, что ты все еще нужна?       Эверрет это было не нужно. Настрадалась достаточно, хватит, довольно. Нажав на кнопку «плей», Эрри прикрыла глаза, не желая смотреть в побитые глаза Питера, видеть его трясущиеся руки, потому что телефон он куда-то поставил, чтобы жестикулировать, чтобы смотреть прямо в камеру, чтобы Эрри его видела.       — Создание сверхчеловека, помнишь? — повторяет Питер, Эрри цокает, отмотала назад случайно. — Я случайно услышал, тогда, когда видео первый раз писал, Тони это обсуждал с Мэй, а она так испугалась, словно первый раз услышала. А может это так и есть, кто знает, может, ей не сообщили. Забыли, испугались, не знали как, а время шло. Сперва рано, потом поздно, всегда так, да? — Эрри кивает, глаз не открывая. Питер говорит о том, о чем и сама Эверрет думает. Что если именно это ее ждет? — Я просто подумал, вообще, когда проснулся, что ты можешь решить, что я… Бросил тебя? Звучит, конечно, глупо, но… Я бы, наверное, так и подумал. Три месяца все же… А в итоге и рассказать ничего не могу нормально. Брюс посчитал, что у меня на генетическом уровне что-то происходит, мол, гены с ума сходят. Но никто не ожидал, что я в один момент просто начну терять сознание, начну бредить. Что системы на пределе работать начнут… И самое страшное в этом знаешь что? Что я очнулся и в целом изменилось мало чего. Я вроде, как и в порядке, насколько это возможно, а все равно ничего сделать не могу толком. Тони или Брюс с Жаком не понимают, что произошло, почему все почти в норму пришло. Мора так и не нашли, — признается Питер, как будто это что-то тайное, не общеизвестное, — однако ни контрабанда, ни убийства, ни сбыт наркотиков не прекратился… Это все так странно, загадочно. А я даже помочь не могу. Дело такой серьезный оборот приняло, а я валяюсь в этой комнате, — Питер берет телефон и, переключая камеру, показывает Эверрет помещение. Синие стены с плакатами, которые теперь Эрри смогла рассмотреть ближе, таблицей Менделеева и фотографиями, не заправленная кровать и, что странно, зашторенные окна. Питер даже пояснил это. — Яркий свет невыносимую боль причиняет, поэтому я редко открываю их. Я себя чувствую, как в какой-то клетке, серьезно. Даже в школу не хожу еще, тут сопоставить пропажу Человека-паука и Питера Паркера не сложно, да? — Эрри соглашается с ним. — Но вроде бы какую-то легенду мне придумали, надеюсь, никто не догадается. Не хочу так раскрывать личность, глупо как-то получается, да?       Питер вновь разворачивает камеру и ставит ее на стол. Смотрит куда-то вбок, сдувает с лица отросшую челку и говорить продолжает. Только тише, почти шепотом.       — Как с тобой, — Эверрет от этих слов становится даже чуточку стыдно. Все ведь из-за ее сообщения началось. — Но ты не подумай, что я жалею, нет… Так лучше даже, проще как-то. Могу правду рассказать, а не юлить, ходить вокруг да около.       Эверрет не может поверить, что человек, смотрящий в объектив камеры — Питер. Тот самый Питер, которого она знала, с которым познакомилась на крыше Бронкса. Он слишком сломленный, разбитый какой-то. Словно и не Питер вовсе, а какой-то двойник, замена жалкая.       Сердце щемит от взгляда побитой собаки, которым Питер смотрит в камеру.       Эверрет выключает видео, не досматривая. Лучше лично поговорить. С глазу на глаз. Обнять, утешить, убедить, что хорошо все будет. Как раньше. Как до знакомства с ней, во время. Эрри не уверена, что Питер второго хочет, но все же себя убеждает в этом.       Эрри вообще это видео смотреть сложно. Сложно видеть болезненного Питера. Такие как Питер не должны страдать. Они не умирают из-за какой-то глупой болезни, сыворотки, мутации. Они вообще умирать не должны. Все же живучие. Ужасно живучие, если конкретизировать. Эверрет казалось раньше, что Питер всегда будет подниматься, улыбаться даже через силу и в бой идти. Это ее, если честно, в нем бесило. Страшно было. За него, за себя. За него, потому что с такой позицией люди не живут долго. За себя, потому что хоронить никого не хотелось.       Хватило.       Довольно с нее.       Это видео вообще Эверрет неправильным кажется. Питер не должен извиняться, только если что из нужды какой-нибудь глупой, из чувства стыда и вины, потому что рискнул собой, не подумал о чем-нибудь. В глазах Эверрет Питер — человек сильный и безрассудный. Глупый. Парнишка совсем. Он на рожон полезет, чтобы других защитить, и извиняться за это не будет. Даже если весь изрезанный вернется. Только улыбнется и скажет что-то глупое, мол, людям помог. Извинится, что волноваться заставил, но прекращать не будет, даже обещание не даст. Максимум — быть осторожнее, да и то нарушит его быстро.       Потому что по-другому Питер Паркер не умеет. И это, на самом деле, одна из тех черт, в которую Эверрет Аддерли-Эгер влюблена. Она ведь другая. Сбежит, не поможет людям, главное себя спасти. Всегда так было. Сперва «я», только потом «другие».       И, быть может, это одна из причин, по которым они сошлись с Питером вообще. Может, он заметил ее не потому, что она была умной, а потому, что одинокой? Похожей на щенка забитого. Который сделать ничего не может вроде, но все равно гавкает, забавляя других. А Питер… Питер хоть и глупый, таким в первую встречу в костюме показался, неуклюжий — как Питер Паркер, но до ужаса добрый и милый. С ним просто было. Всегда. Сколько бы они не встречались, сколько бы не говорили. С Питером было легко. Эверрет чувствовала, что с ним она свободной может быть. Беззащитной, слабой.       Интересно, у Питера мысли были похожие? Думал ли он, что рядом с Эрри тоже может собой быть?       И Питер думал. С каждым ее взглядом, с каждой фразой насмешливой ловил себя на мысли, что ему легко с ней. Не нужно ожиданием соответствовать, не нужно пытаться быть лучше, чем ты есть. Чтобы не разочаровать, чтобы не обнадежить. С Эрри все было как-то по-настоящему, по-простому. Все было, как в жизни. И это было так здорово. Питер уже отвык от того, что ему притворяться не нужно, что никто не осудит. У Эверрет своих проблем немерено было, она себя за многое корила, на других ни сил, ни желания, ни слов не хватало. И это Питера привлекало.       Как и свобода, который Эверрет обладала. Да и ум ее. Удивительным казалось, как она при такой жизни стала тем, кем стала. И потом, узнавая ее лучше, он замечал, что влюбляется.       Сильно. И, кажется, безнадежно. Потому что Питеру Паркеру казалось, что Эверрет Эгер любить не может никого.       И осознавать, что он ошибся, впервые в жизни было так приятно.

***

      Катерина приходит непозволительно поздно. Она немного пьяна. То ли от радости, то ли от горя, Эверрет разбираться не спешит. Ей домой хочется, в Бронкс, если честно, увидеть родные стены, трещины, единственный стул на кухне, обшарпанную мебель. Однако поедут они явно не туда. У Эверрет вопросов немерено, но задавать их она не спешит. Во-первых, не факт, что Катерина ответит на них, во-вторых, настроение и так не лучшее, все из-за видео Питера, портить его еще сильнее не хочется.       От Катерины вином веет за километр, от одного запаха опьянеть можно. Однако она ведет себя вполне сносно. Забирает у Эверрет одну сумку, оставляя ей только легкий портфель, не истерит, говорит тихо, под стать месту, в котором они находятся и в полный голос говорить начинает только в лифте. Она говорит о вещах не важных. О первом снеге, прошедшем Новом годе и Рождестве.       — Я с Эмилией живу, — они выходят на улицу. Снег падает на лицо белыми хлопьями, Эверрет ежится с непривычки. Холодно, да и ярко слишком. Глаза прикрывает, потому что режет свет, она даже на секунду задумывается, не об этом ли Питер говорит? Слова Катерины ее уже не так шокируют. Еще бы, после увиденного ее шокировало это. Только обида небольшая, что раньше не рассказала. Словно не доверяла, осуждения боялась.       — Я знаю, — язвить Эверрет не намерена. Однако это само получается. Губы собираются в тонкую полоску, а голос звучит надменно. Она глаза закатывает, а Катерина только плечами пожимает. Мол, ожидаемо, чего я еще хотела? — У нее не должно мужа разве быть? Ребенка там… Я вообще думала, что…       — Много думала, милая, — мягко отвечает Катерина, касаясь плеча Эверрет. Куртка у нее для зимы слишком тонкая. Купить новую Катерина не догадалась, а старая вся прохудившаяся, не греет ни черта. Эверрет в нее сильнее кутается только, пытаясь согреться. — У нее нет ребенка. И мужа тоже. Уже лет десять. Может и больше, я считать перестала, если честно. А по поводу квартиры… У нее большая, а мне снимать дорого. Да и расположена от больницы недалеко, добираться удобно. Тебе в школу тоже будет удобно, поверь. И до Башни близко, так что одни плюсы, не думаешь?       — Ты главное счастлива? — Эверрет на самом деле на все эти «удобства», перечисленные Катериной, плевать. Если она все это затеяла только ради них, то, что же, Эверрет не сомневалась, что ее мать женщина глупая.       — Да. Давно такой свободной себя не чувствовала, счастливой. Хожу, как дура, улыбаюсь все время, посты в инстаграм пишу, не заметила стилистику Шенны? — Эверрет удивленно брови поднимает, потому что статьи Катерины она не читала, но догадывалась, где сделать это может.       Инстаграм Эмили, ну, конечно. Теперь становилось понятно, откуда у нее так много времени взялось на ведение социальных сетей. К тому же эти фотографии. Хитрые женщины, очень даже.       — А еще Эмилия свое издательство открывать будет, мол, и она не молодеет, и доход в старости нужен более стабильный. Да и мотаться туда-сюда уже тяжело ей. И как можешь понять я ей в этом помогаю. Мы не спим вместе, не целуемся, по углам не зажимаемся, нам не по пятнадцать лет, — это звучит почти оскорбительно. Эверрет бровь поднимает, но Катерина игнорирует. Ее дочка — не дура, должна понять, что она не со зла говорит подобное. — Так что можешь не переживать, что мы тебе житья не дадим. Да и к тому же тебя Эмилия любит, мне кажется даже сильнее, чем меня. Всегда любила, особенно когда ты маленькая была.       — Да и когда взрослее стала, — Эверрет вспоминает ее слова, резкие, но такие необходимые, заботу, которую она оказывала, и на душе тепло становится. Все же Эмилия Росс — вариант куда лучше, чем Дэвид Броун. В разы лучше. Почти что идеальный. — Я рада на самом деле. Мы с тобой спокойной жизни заслуживаем, не думаешь?       — Куда уж там спокойной… На работе — завал. Люди все поступают и поступают, я родственников обзванивать не успеваю. Какой-то ад на земле происходит. То криминалисты придут, то из полиции, то врачи какие-то новые, потому что наши не справляются. Вроде бы клиника частная, на другом вообще специализируется, но все равно все ломятся. Проходной двор, ей богу.       — А что происходит? — Эверрет не с первого раза удается фразу произнести. Губы не слушаются. Замерзли, онемели почти. Катерина шаг ускоряет, Эверрет не понимает, куда они идут, но надеется, что до машины. На автобусе ехать не хочется. Далеко, да и долго. Хотя точного адреса Эмилии она и не знает, но догадывается, где она жить может. Все же остановки, на которых они встречались, на мысли определенные наводят.       — Виктора Мора помнишь? — Катерина о подработках Эверрет не знала никогда, догадывалась, но точно ничего не знала. Поэтому Эрри только кивнуть остается, надеясь, что в подробности вдаваться не придется. — Подозревают, что с ним связано. Мне Рик рассказывал. Он же кардиолог, так вот, у людей у многих с сердцем проблемы. Молодые умирают от проблем с сердцем, при чем смерти странные, кто-то кровью харкается, кто-то дышать перестает, но итог один — у всех сердце не выдерживает. Быть может, поэтому к нам везут. Я этого знать не должна вообще, но сама понимаешь…       — Быть лучшей подругой главного врача — привилегия, верно? — подхватывает Эверрет. Катерина смеется, звонко и так искренне, что у Эверрет сердце на секунду замирает от нежности, которая по венам растекается. Такая Катерина, счастливая и довольная, ей нравится. Даже очень. Улыбка идет ей больше синяков под глазами.       — Да, в этом определенно есть смысл. Мор просто замешан во всем в последнее время. Серьезно, чтобы не произошло все кричат «Мор», «Мор». Слава богу мы из Бронкса уехали, я более чем уверена, что если бы не сделали этого, то ты бы замешана оказалась во всем. Так ведь? Хотя не отвечай, знаю, что «да».       — Да, твоя правда, — Эверрет говорить о том, что она и без этого погрязла в деле Виктора Мора сильнее, чем в зыбучих песках, не хочется. Катерина волноваться будет, да и взболтнет лишнего еще не тем людям, потом не отделаешься. Случится с ней еще чего. Близких всегда первыми трогают, чтобы не повадно было.       Лоур любил говорить, что вожака припугнуть не легко, а вот его шавок — да. Поэтому действовали всегда через детей, жен, мужей или близких друзей. Почти безотказно срабатывало.       Эверрет, чтобы пострадала Катерина или Ванесса не хотелось. В отличие от Питера, они себя не защитят. Да и он не смог, если быть честной. Что уж о других говорить? Да и можно ли…       Катерина перемены в лице Эверрет замечает.       — Ты со своим мальчиком помирилась? — Эверрет краснеет сильнее. То ли от поднявшегося ветра, то ли от вопроса. Они сворачивают на парковку, что удивляет Эрри. Неужто на машине все же? Но Катерина пьяна, да и прав у нее нет. Вряд ли за рулем она.       — Да, помирились. Все хорошо, сегодня в Башню поеду. Как думаешь, успею? Вернее, не так… Меня пустят туда? — Катерина едва воздухом морозным не давится. Кашлять начинает, едва не роняя сумку, а за ней и себя, и смеется. Немного истерично.       — Поверь, пустят. Если нет, то мы с Эмилией Старку лицо лично начистим. Еще чего, мою дочь не пускать куда-то. Можешь ему и сама ударить если что, в яйца целься, если придется, кстати. С твоим ростом только так, до лица и не дотянуться можешь, а по яйцам всегда попадешь. За все хорошее, как говорится. Или там его компьютер сломай, а если платить заставит, то возвращаемся ко второму пункту.       — Ударить его? — интересуется Эверрет.       — Именно, дорогая, именно. Но, а вообще я говорила с ним несколько раз, мы думали, что твое лечение дольше продлится, ты молодец, что так все получилось. Я не ожидала, думала, что ты не захочешь, что сбежишь оттуда раньше, а ты… А ты справилась, умница. Гордость моя, так матери говорят, да?       — Конечно, мам, конечно, — улыбается Эверрет во все тридцать два. — Именно так. — Катерина останавливается на секунду. Осматривает парковку и, заметив синюю машину, уверенным шагом направляется к ней. Эрри эту машину не знает, поэтому идет за матерью с интересом.       Внутри она ожидает увидеть Эмилию, Рика, в крайнем случае пьяную Катерину, такое уже переживали, живы остались все, так что страшного в этом ничего не было [2], так что Эрри не особо переживала. Держалась Катерина уверено, расслабившись, она уже собиралась открыть переднюю дверь, однако вовремя заметила, что водительское сиденье занято. Машина заведена.       — Садись, — крикнула Катерина, открывая заднюю дверь. Эверрет послушно прошмыгнула внутрь и, сев, тут же уставилась вперед. За рулем она ожидала увидеть кого угодно, но точно не Диану.       — С выпиской, дорогая, — проговаривает она. «Дорогая» слух режет, однако Эверрет все равно приятно. Диана знает, что такое анорексия, Диана знает, что такое реабилитация. Так что ее поздравления даже можно считать искренними. Лица ее не видно, поэтому Эрри говорит:       — Спасибо, я тоже рада, что наконец ухожу из этого места, — не поднимая головы. Чтобы безразличия на лице не увидели. Диану обидеть может, а Катерина и без этого все понимает.       — Миссис Шмидт бывает жестокой, но, знаешь, ее методы ужасно эффективны. Я девочек, у которых шансов не много, к ней пристраиваю обычно. Три месяца, да? — Эрри «да» отвечает уверенно. — Быстро ты справилась. Хорошая работа. Очень. Вам на какой адрес? — обращается к Катерине.       Катерина отвечает что-то. Точный адрес она вроде как не знает, зато объяснить, как проехать, может. Диана хмурится, закусывает щеку, но молчит, не высказывает злости. Видимо, Рик попросил. Сам, наверное, не смог заехать забрать их. А Диана Рика любит очень, поэтому и согласилась.       Все логично было. Но Эверрет лезть в это не собиралась. Они взрослые, пусть сами разбираются со своими делами. Она вмешиваться не будет.       Эрри просто к окну прислоняется, дышит на него и рисует неаккуратную снежинку на стекле.       Снег по-прежнему не останавливается.

***

      Новый дом выглядит странно. Обычное десятиэтажное здание в частном районе, выкрашенное в нежно-розовый цвет. Вроде бы ничего примечательного, с вычищенными придомовыми дорожками, высаженными деревьями и фонарями. На окнах у большинства ничего не висит, странно, не так много времени прошло с Нового года.       В Бронксе Эверрет казалось, что убирать елку раньше пятнадцатого числа нельзя. Конечно, елка у них редко бывала, обычно какая-нибудь пародия, с опавшими иголками, невысокая, с двумя-тремя потрескавшимися шариками и какой-то звездой, на которой краска уже давно слезла и ее бы по-хорошему выкинуть, да и другой не было. Эрри Новый год в Бронксе любила. Катерина обычно готовила что-то простое, но ужасно вкусное. Какие-то салаты простые, из дешевых продуктов купленных в магазине, расположенном в доме. Картошку запекала иной раз с курицей. И все было здорово. К ним даже на прошлый Новый год пришла Ванесса.       В этом же году Эверрет Рождество и Новый год отмечала одна. Было странно, неуютно даже. Хотя рядом с ней Эррон был, к которому она привязалась уже, другие ребята с расстройством пищевого поведения, все равно было не то. И заметно было, что не одна она так думает.       — Эмилия… Она?.. — Эверрет замечает, что Катерина протягивает ей сумку, и забирает ее.       — Работает, я тоже должна была, однако взяла отгул, — объясняет Катерина, — Рик без проблем дал, даже просил на ужин нас зайти. И не поверишь, но Диана его поддержала, я удивилась сильно, а потом поняла… Диана ведь балерина, она увидит, если с тобой что не так, да и Рик тоже, верно? Я им благодарна за это, — Катерина пошатывается, доставая ключи, — лови, — у Эверрет руки заняты, поэтому ключи падают возле ног в снег. Закатывая глаза, Эрри не обращает внимания на заразительный смех Катерины.       — Именные, серьезно? — Эрри наклоняется, поднимает ключи и обращает внимание на красный брелок, на которым серебряной краской написано «Эверрет». — Не сотрется? — интересуется она.       — Не должно, это ж не акварель, — отмахивается Катерина. — Квартира на первом, кстати, пятая.       — Из дома сбежать проще, да? — смеется Эверрет, вспоминая, как сложно ей бывало выйти незамеченной из квартиры, когда они жили на шестом этаже. Катерина кивает, понимая намек.       — А еще проще уйти через дверь, — Катерина наконец открывает дверь, пропуская вперед Эверрет. Дверь с номером «5» она замечает быстро. Подходит к ней и встает немного левее, к стене, пропуская Катерину, чтобы она дверь открыла. Вставляет ключ она быстро, кажется, алкоголь уже выветрился или же просто голову немного отрезвил свежий воздух. — Прошу, — раскрывает дверь.       Эверрет квартиру особо не рассматривает. Просто бросает сумку и перед фактом ставит Катерину.       — Я в Башню пойду, — Катерина не отвечает ничего, только достает кошелек быстро и, открыв его, достает оттуда пятьдесят долларов и отдает Эверрет.       — У меня меньше нет, прости, без денег же не пойдешь? Вдруг кофе захочешь или там такси вызвать, да и за автобус же тоже заплатить нужно… Адрес запомнила? — Эверрет честно отвечает «нет». — Я тебе его смской скину тогда.       — Ты будто не удивлена вовсе, — Эверрет отводит глаза, Катерина на нее, конечно, не смотрит. Куртку скидывает, вешает ее быстро и разувается, хотя раньше почти никогда не делала этого. Однако, когда она достает тапочки, все становится понятно. Просто в сапогах не так удобно.       — Это же ты, Эрри. Я удивлена, что ты меня в клинике этой дождалась. Да и к тому же мне все равно на работу нужно.       — У тебя ж выходной.       — Так я разве спорю? — фыркает Катерина. — Просто я живу с журналисткой, которой сплетни нужны свежие. Приду, поболтаю с Риком немного, может узнаю чего полезного. Там как раз недавно паренек приехал такой странный, как умалишенный. Родители богатые, Рика знают, просят, мол, чтобы все без огласки сделано было, в карте никаких пометов не ставили чтобы. Мажорики это, конечно, не те, с кем я дела привыкла вести, вернее, с ними дела-то я вела, но отвыкла уже. Но меня интересует, что ж там с ним такое, что его к Рику… Хотя может и не он его врачом будет, а Жан какой-нибудь.       — Жан?       — Нарколог, — фыркает Катерина, — один из его профилей. Он долгое время в ПНД работал, потом что-то не срослось переквалифицировался, но навыки остались и хорошие. За консультациями к нему обращаются по сей день. Там вообще больница странная. Правильно мне Рик однажды сказал, деньги не пахнут и зарабатывают их все так, как могут. Кто-то, подобно мне, не делает ничего, кто-то, подобно ему, идут на грани закона, а кто-то, подобно Мору нашему небезызвестному, эту грань переступают. Если б не устроилась к нему, то и не узнала бы ничего об этом.       — Ты мне потом расскажешь, ну, что с этим мажором. Да и вообще, что там известно? — у Эверрет надежда появляется. Она, конечно, на рожон лезть не собирается, но если информацией помочь сможет, то… Почему бы и нет? В конце концов, Мстители и сами могут все узнать, главное наводку дать, кто именно ответить может. Да и самой расследовать что-то можно, между делом, например, по приезде в Бронкс не к Ванессе зайти первым делом, а к старым «друзьям», чтобы узнать последние сплетни.       У того же Кая. Если, конечно, с ним встретиться удастся и если он ее еще помнит. Все же три месяца прошло как никак. С таким темпом жизни, как у шаек Мора, и забыть случайных знакомых можно. Особенно, когда они меняются. Не кардинально, но существенно.       — Всегда все рассказывала, с чего сейчас информацию утаивать? Ты максимум, что с ней сделаешь, передашь Мстителям, а они вряд ли что-то плохое сделают с ней. Ну, меня и тебя не уберут, Рика тоже, наоборот же, на благо следствию работаем. А вот если в руки Мору и ему подобным попадет, то там да, там плохо будет всем. Но у тебя, надеюсь, подобных знакомств нет, — Эрри нервно смеется, но вовремя берет себя в руки.       — Нет. Конечно нет. Я отмороженная, но не настолько. Ладно, я пойду, да? А-то не успею еще добраться до Башни.       — А Ванесса? — бросает Катерина, прежде чем свернуть за угол.       — И к ней я поеду, но позже немного, — выкрикивает Эверрет, чтобы Катерина точно услышала. Она застегивает куртку, понимая, что это вряд ли поможет, хватает шарф Катерины, брошенный недалеко от куртки, и завязывает его на голове, после чего выходит из квартиры.       Дома кажутся одинаковыми, лишенными индивидуальности и Эрри от этого даже тошно немного. Все как-то неправильно, глупо. Да и мысли не на месте. Все о Питере, о Море, о Ванессе, сообщений от которой, только сейчас понимает Эверрет, не было. Не о том она волновалась, открывая телефон, не о том. Она выходит на улицу, навигатор включает, потому что даже не представляет, где остановка. Изучает быстро, идти начинает по памяти. И Ванессе набирает.       «Господи, — раздается в ушах, — лишь бы взяла. Лишь бы взяла».       Трубку Ванесса, к счастью, берет. Она какая-то сонная, голос хрипит и в нем слышится какое-то недовольство, но все же звонку подруги рада. Это слышно.       — Эрри! Ты чего звонишь? Случилось что? Из клиники выперли и теперь не знаешь, куда податься?       — Меня выписали, я, конечно, не то, чтобы здорова, но в целом диагноз снят. Три месяца, как мне сказали, не рекорд, но цифра реальная. Там помогают, действительно помогают. А ты вместо того, чтобы порадоваться за меня, спрашиваешь такое. И это лучшая подруга называется? — Эверрет последнюю фразу старается как можно непринужденнее сказать. Вдруг Ванесса уже ее и за подругу не считает? Вдруг что-то произошло между ними такое, о чем она и знать не знает. Забыла, не сочла нужным внимания обратить. Все же Ванесса бы так просто не стала бы о подруге забывать.       — Эй, ты не прочла мои последние почти восемьдесят сообщений! — Ванесса говорит, надув губы, Эверрет слишком хорошо знает эту интонацию. Она «о» тянет, растягивает специально. И паузы между словами большие. — Я так-то там все рассказываю тебе. Моя нога в порядке, если тебя интересует, но Роберт меня все равно в движениях ограничивает, мол, чтобы точно все хорошо было. Я, кстати, к нему переехала. Сама не заметила, как так вышло. Ты приезжай, всегда желанной гостьей будешь, сама знаешь. Поговорим, посидим. Как в старые добрые, как тебе?       — В старые добрые мы сидели на холодном асфальте и морозили задницы, — вспоминает Эрри, — так что нет, как в старые добрые не хочу.       — Как в новые? — предлагает Ванесса. — Новые добрые времена, звучит, не думаешь? Я, правда, сейчас по различным местам бегаю. Работу ищу, курсы всякие посещаю. Роберт оказался парнем состоятельным, некоторые мои капризы оплачивает, но не могу же я так вечно, верно? Ты если надумаешь, напиши сперва, согласуем все. Хорошо?       — Да, конечно, — соглашается Эверрет. — Я прочитаю сообщения.       — Эй, не нужно строить свою грустную мордашку. По голосу слышу, что ты расстроена. Мы не прощаемся, Эрри, не думай, что какие-то три месяца способны избавить тебя от меня. Не дождешься. Мы ведь лучшие подружки, помнишь?       — Конечно, я помню, Ванесса, помню. Спасибо, — она сама не понимает, за что именно благодарит ее. За дружбу? За поддержку, которую Ванесса оказывала ей? За то, что всегда рядом была? Они вроде всего год знакомы, это совсем ничтожный срок. За то, что заварила всю эту кашу? Наверное, потому что иначе она вряд ли бы познакомилась с Питером, с Энтони Старком, Ванесса бы Роберта не встретила, а Катерина, быть может, Дэвида.       Эверрет в судьбу как таковую не верила, поэтому даже сейчас в мыслях не могла допустить того, что им с Питером суждено познакомиться было. Что ей было суждено все это, потому что так просто и легко не бывает. Потому что жизнь ее начинала на сказку походить, а это девчонку, привыкшую к трудностям, пугало куда сильнее, чем просроченные счета, ночи в полицейском участке и пустой холодильник.       До Башни Эверрет добралась быстро. Она не понимала, с чего именно решила, что Питер находится именно там, а не дома с тетушкой. Быть может, просто хотела именно в Башню попасть, а может надеялась, что поговорит не только с ним, но и с Тони. По работе, конечно, и спасибо ему сказать.       Эверрет даже удивляется, почему раньше не сделала этого.       Маршрут привычный. Она идет быстро, не обращает внимания на смеющихся детей, гуляющих людей и куда-то вечно спешащих офисных планктонов. Только Эверрет в эту картину как-то не вписывается. Она словно беспризорный подросток. Руки в кармане теплой джинсовки, шарф на голове, да и вид немного отрешенный. Если бы полицейские сейчас остановили ее, она бы не удивилась.       Эверрет слабо представляет, как именно ей в Башню зайти. ИскИн скорее всего пропустит, а дальше? Просто подняться в мастерскую? Спросить у этого же ИскИна про Питера? Про Тони? Про все вообще? Вопросов слишком много, ответов слишком мало. Эверрет просто действует, как обычно. Все эти «если», «как», «почему» — не ее стихия. Просто нужно поговорить, обсудить все, решить, как дальше действовать. Сейчас гадать смысла нет. Только время потратит и ни к чему не придет.       Плавали. Знаем.       Полная решимости, Эверрет ускоряется. Почти бежит. Снег успокаивается, падает редкими снежинками, словно специально, чтобы не мешать Эверрет, чтобы ей бежать было удобнее.       Интересно, бывает так?       Эрри с уверенностью «да» сказать может.       — Добрый день, мисс Аддерли-Эгер, — стоит Эверрет появиться на пороге Башни, какой-то мужчина, явно новый охранник, уже подходит, чтобы поинтересоваться, что она здесь делает, на работника не похожа, на сумасшедшую фанатку, правда, тоже, но кто знает. Но когда П.Я.Т.Н.И.Ц.а здоровается с ней вполне приветливо, вопросы пропадают. Он на место садится, и Эверрет выдыхает.       Из базы ее по крайней мере не удалил. Значу, все же ждали. Когда-нибудь.       — Эм, П.Я.Т.Н.И.Ц.а, — Эверрет не уверена, что правильно называет ИскИн, поэтому голос ее дрожит, — а Питер Паркер в Башне находится?       — Конечно, — мгновенно отвечает она, — на восьмидесятом этаже. Мне уведомить о вашем прибытии? — Эверрет не понимает, ей слышится издевка в механическом голосе или же это действительно так. Спрашивать не хочется, конечно, но мысленную пометку Эверрет в голове делает. Уже один раз взламывала, наверное, повторить стоит. Чтобы неповадно было.       — Да, да, спасибо. Я в нашу мастерскую пойду, наверное, попроси его туда спуститься, если он может. Если нет, то я приду, пусть скажет куда, а-то вдруг система не пропустит или еще что… Я в этих тонкостях не разбираюсь, забыла уже все, да… А еще скажи, чтобы кофе захватил, я поговорить хочу, — это дерзость, думает Эверрет, однако волнения выказывать не хочется. — Он поймет, думаю. Все поймет.       П.Я.Т.Н.И.Ц.а не отвечает. Эверрет это и не требуется. Она просто к лифту проходит, стряхивая с себя остатки снега. На нее взгляды странные не бросают, видимо, еще забыть не успели. Это здорово, объяснять, кто она такая и почему у нее есть доступ не придется. А еще это время экономит. Его, конечно, немало, но все равно страшно. Вдруг Старк узнает, что она здесь и выгонит, мол, пришла невовремя.       С этими мыслями она проходит в мастерскую и садится на стул, радуясь, что внутри мало что изменилось.       Она на своем месте. Прекрасно.

***

      Питер сидит в комнате один, когда П.Я.Т.Н.И.Ц.а, останавливая идущий фильм, говорит своим механическим голосом слишком громко:       — Мистер Паркер, мисс Аддерли-Эгер просила передать вам, что просит спуститься в вашу мастерскую, а также взять с собой кофе, потому что хочет поговорить.       Питер давится воздухом, не веря в то, что он слышит. На секунду даже в реальности происходящего он сомневаться начинает. Питер щипает себя — дело глупое, но действенное. Боль у Питера давно притупилась, и сейчас касание ощущается не так явственно. Но что-то Питер все же чувствует. Значит — не сон.       — А, я, а… — Питер слов подобрать не может. Ему еще тяжело ходить, Эверрет об этом не знает, что логично, хотя Питер говорил об этом вроде как. Но видео он записывал давно, потом провалялся в бреду несколько дней, так что может и забыл упомянуть об этом. Эрри поймет, если он скажет, однако у Питера странное чувство в груди созревает. Словно он что-то неправильное совершает, хотя понимает, что Эверрет скорее всего разозлится, если узнает, что он вновь о себе не думает. Не девчонке с анорексией его учить, конечно, но Питер обещал ей о себе заботиться.       А обещания он привык выполнять.       — П.Я.Т.Н.И.Ц.а, попроси ее, чтобы ко мне поднялась. Дорогу укажешь?       — Будет сделано, — отвечает ИскИн. Питер растягивается на кровати. Вид у него, конечно, ужасный. Мятая футболка с Железным человеком на размер больше, с пятном от какого-то соуса, растянутые спортивные штаны и волосы взлохмаченные, помытые сегодня утром. Вид комнаты тоже ужасным был, незаправленная кровать, валяющиеся листы с записями и без, зашторенные окна, потому что от света все еще плохо, и много кружек: чай, вода, газировка, кофе. Питер много пил всего, от воды тошнило зачастую, но обильное питье нужно было.       И сейчас Эверрет собралась идти сюда. Ужасно, наверное, но вряд ли она будет акцентировать внимание на таких мелочах. Питер на это надеялся. Они все же давно не виделись. Три месяца, как никак.       — Эй, шкет, — Питер погрузился в свои мысли и не заметил, что дверь в комнату отворилась и внутрь прошел Тони. Он держал в руках тарелку с едой, обычный салат и картошка, — тебе поесть надо. Ты как себя чувствуешь?       Питер вздрагивает, поворачивает голову и кивает. Забота, конечно, непривычна, но приятна. Мэй всего на неделю уехала, не ожидала, наверное, что Питер выйдет из комы в ближайшее время, поэтому уехала из города, который угнетал ее. Об этом тоже Питер узнал от Тони недавно и был рад, что Мэй на себе крест не поставила. Питер боялся за нее сильнее, чем за кого-либо.       Он бы не выдержал, узнай, что из-за него Мэй что-нибудь сделала с собой. Если бы узнал, что она еще одной потери не выдержала.       Сперва Бен.       А потом и сам Питер.       — Я не голоден, — не врет Питер. Аппетита на самом деле нет. Есть только слабость в теле и небольшая головная боль. Организм с новыми мутациями справляется с трудом, однако Питер не показывает ни страха, ни грусти. Справится. И не с таким приходилось сталкиваться.       — Конечно, — соглашается Старк, однако еду не убирает, — но поесть все равно нужно. Там, знаешь, как маленьким детям говорят «нужно кушать кашу, чтобы быть сильным». Ты ведь герой и все такое, так что давай, нужно набираться сил, чтобы потом использовать их для спасения людей, — Питер смеется. Старк пытается говорить серьезно. Его лицо даже эмоций никаких не выражает, однако стоит закончить, как улыбка все же на губах проскальзывает. Мимолетная, но тем не менее.       — У вас ведь нет детей, откуда такая осведомленность? — Питер все же тарелку принимает. Ставит на деревянные подлокотники, которые он уже давно начал использовать в качестве стола, и с благодарностью на Тони смотрит. Забота его приятна.       — Считай, что есть, — Тони правду рассказывать не собирается, конечно, однако несколько раз безобидно пошутить на эту тему себе позволить может. Все же он Харли с детства знает, о Питере заботится, недавно к этому списку Эверрет прибавилась, хоть и ненадолго, но все же.       — Кстати, — Питер тоже думает о себе и Эверрет, и понимает, что последняя вот-вот в комнату зайдет. Наверное, Тони не сильно это удивит, однако Питер все равно считает, что должен предупредить. Он все же тоже в гостях, — сейчас Эверрет поднимется. Она пришла поговорить и вот… Она сперва в мастерскую попросила меня спуститься, но я не уверен, что не грохнулся бы по пути и поэтому сказал П.Я.Т.Н.И.Ц.е, чтобы она сказала Эверрет, чтобы она поднялась ко мне, но я не подумал, что вы можете быть против и что-то такое. Простите, — смущается Питер. Он голову опускает, ждет хоть какой-то реакции, но Тони лишь фыркает.       — Ты вряд ли позвал ее в свою комнату для тех целей, для которых девчонок в твоем возрасте звал я, — глубокомысленно говорит Тони, обводя пальцем комнату, — не та атмосфера, да и ей пятнадцать, даже не возраст согласия, — словно напоминает он, — так что…       — Конечно не для этого! — у Питера уши краснеют, пульс учащается. Не то чтобы он о подобном не думал никогда, но не сейчас же. Когда у его черт знает что с организмом, жизнь на волоске держится. Да и у Эверрет, вероятно, все тоже не в порядке. Это Эверрет все же. За все месяцы знакомства, коих хоть и не много, у нее «в порядке» не было ни разу. — Просто я… Виноват перед ней, наверное. Пропал, не сообщил ничего, не по своей вине, ой, то есть воле, но все же… Я бы подумал, что меня бросили на ее месте. И просто… Глупо это, наверное, но у Эрри, итак, в жизни все не то, чтобы спокойно. Я представить боюсь, что боль ей причинил, ненароком даже. То есть она ведь такая хрупкая, вроде бы сильной быть пытается, все говорит о том, что ей и помощь не нужна, и жить она так привыкла, а в глазах слезы невыплаканные стоят. И это просто меня добивает, наверное, то есть нет, не так, это меня самого как-то расстраивает. То есть я тоже не то, чтобы часто прошу о помощи, признаю, что в беде и все такое, но я немного другое, не думаете? — Тони молчит, понимая, что вопрос риторический. — У меня все же сила есть, какой-никакой опыт, а у нее что? За плечами какая-то странная работа, после который кошмаров немерено? Я насчет последнего не уверен, но предполагаю. И тут я знаете. Что-то о чувствах говорю, о симпатии, обещаю поддерживать, показываю, что она дорога мне. Пусть и не дороже всех, но все равно ее оберегать хотелось, защищать. И тут пропадаю, и слова не сказав. Что ей думать? Наигрался? Понял, что она слишком плохая и не заслуживает счастья?       — Ты идиот, Питер, тебе говорили об этом? — ни Питер, увлекшийся монологом, ни Тони, который его слушал, не заметили, как дверь отворилась и в комнату прошмыгнула Эверрет. Она стояла, облокотившись о стенку, и на лице у нее отражалась какая-то странная эмоция. Брови немного нахмурены, руки на груди сложены, однако волосы, едва достающие до плеч, — Питер уверен, что в прошлый раз они длиннее были, — прикрывают половину лица. Скорее всего Эверрет улыбку сдерживает. Она пару секунд ждет реакции, но быстро понимает, то Питер слишком напуган. Сколько услышала? Не осудит ли?       Поэтому Эверрет сама делает шаг в комнату, куртку в мастерской оставила, поэтому сейчас в теплой толстовке, которая руки скрывает и фигуру, уже красивую, с выраженной талией и плоским животом, без торчащих костей. Она подлетает к кровати и тянет руки. Тони себя лишним на секунду чувствует, когда Питер в ответ выставляет руки, позволяя Эверрет упасть. Они обнимаются, кажется, целую вечность. Эверрет водит по спине Питера руками, иногда его волос, отросших, касается, смеется куда-то в шею и чувствует, как страх постепенно покидает ее. Выглядит парень лучше, чем на записи. Это ее радует.       Она быстро понимает, что Тони в комнате. Питер нехотя отпускает Эрри, когда она легонько ударяет его по спине. Эверрет колеблется. Старка тоже обнять хочется, однако она не уверена, как он отреагирует на такое. С Питером понятно все было, а вот Тони Эверрет вообще увидеть не ожидала. Она губу закусывает, отворачивает взгляд на секунду, но все же неуверенно протягивает руки. Старк глаза закатывает, но встает с кровати и приобнимает Эрри. Всего пару секунд, но этого достаточно, чтобы она расслабилась.       — Поверите, если я скажу, что скучала? — смеется девушка, отстраняясь и вновь падая в объятия к Питеру.       — Поверю, — отвечает Тони. Он понимает, что их вдвоем оставить нужно. Но ноги не слушаются. Он на Эверрет смотрит внимательно.       Черты ее лица совсем на его не похожие, нос острее, лицо более треугольное, губы пухлые. Только разве что глаза у них одинаковые, глубокие, но у Эверрет они серые, как у Катерины, да волос каштановый. Их не связывает ничего по факту, даже внешность у Эверрет от матери. Тони обещал молчать, конечно, и обещание нарушать не собирается, но все равно хочется, чтобы Эверрет знала. Интересно, как бы отреагировала?       — Ладно, — он протягивает «а» в слове, в ладони хлопает и улыбается так, как, кажется, умеет только он, — оставляю вас куковать наедине. Питер мне уже пообещал, что непотребствами заниматься вы не собираетесь, но от таких занятий, как петтинг и тому подобное тоже советую воздержаться. А еще проследи, чтобы этот парень поел. Знаешь, как это делается с детьми «ложечку за маму, за папу», — Эверрет смеется так звонко, что у Питера в голове даже мысль проскальзывает «не знал, что она так может».       — Обязательно, — обещает ему Эверрет.       Тони уходит быстро, кажется, что даже слишком. И если бы Эверрет и Питер не были так заняты друг другом, то, наверное, заметили бы это. Обратили внимание, построили бы догадки и до правды рано или поздно добрались.       Но они не заметили.       — Ты правда собираешься кормить меня с ложки? — Питер говорит тихо, куда-то в макушку Эверрет. Та лишь головой качает и также тихо отвечает ему «конечно нет». — Хорошо, даже очень. — Питер понимает, что им видео его обсудить нужно, однако атмосфера такая приятная, такая умиротворенная, что портить ее не хочется. — Тебе идет, — Питер касается волос девушки, пропускает их через пальцы, — даже очень.       — Я их еще немного подрезала, — объясняет Эверрет, — просто секлись ужасно, выпадали, ну, ты знаешь, — конечно, он знает. Сам несколько раз видел, что если провести по волосам Эверрет, то в руке несколько прядей останется. Причем больших, длинных, но жидких локонов. — Сейчас не так, думаю, из-за витаминов, наверное. А может и в длине дело тоже… Не понимаю, если честно, да и плевать… Покраситься хочу. В блондинку, — добавляет Эверрет, — как думаешь, пойдет?       Питер светлую Эверрет представляет легко.       — Да, думаю пойдет. Ты в любом случае красивая, поэтому… — Эверрет смущается. Хоть комплименты от Эррона в клинике часто слышала, все равно немного другое. От Питера их получать приятнее как-то.       Разговор не клеится как-то. То ли тем нет, хотя рассказать обоим многое хочется, то ли настроения. Эверрет понимает, что о видео поговорить нужно, признаться, что не досмотрела, не смогла, побежала к нему, как только шанс выдался. Да и Питер осознает, что сказал там слишком многое, что нужно пояснить, конкретизировать. Сказать, что Эрри не обязана. Но говорить в лоб об этом страшно, а подобраться не получается.       Они молчат несколько минут, прежде чем Эверрет, выпутавшись из объятий Питера и сев возле стенки, не произносит:       — Я думала, что ты меня бросил, , — Питер даже вздрагивает, услышав это. — Я не должна была слышать, но слышала, что ты Энтони говорил, и… Да, я действительно считала, что ты меня бросил, что это все из-за того, что я жалкая, тебе стало жаль меня и ты решил предложить встречаться, ну, ладно, просто хотя бы дружить. Наврал про симпатию, про все остальное…       — Никогда! — с жарком говорит Питер, прерывая Эверрет. — Это мерзко, жестоко и… Я не поступлю так, никогда, ни с кем. Я вообще собирался обо всем рассказать тебе, лично, встретиться, как тогда, на крыше. Но не вышло, просто… Ты правда обо мне так думаешь? Ты правда считаешь, что я смог бы бросить тебя, как какую-то ненужную вещь, даже не сообщив о том, что видеть тебя не желаю. Это неправильно и…       — Только поэтому? — Эверрет осознает, насколько глуп ее вопрос, но не задать его не может.       — Нет, не только. И просто потому, что ты мне нравишься. Как минимум еще поэтому. Поэтому… — Питер замолкает. Эверрет молчит тоже. — Я думал, — подает голос Питер, — что в видео сказал достаточно… Ну, постарался по крайней мере.       — Я его не посмотрела, не смогла. У меня ком в горле встал, ты там был таким… Беззащитным? Непривычным? — Эверрет слово подобрать не может. — Словно не ты… Не знаю даже, тяжело было. И я не досмотрела. Решила, что так все обсудим. С глазу на глаз.       — Но плохо получается, да? — Питер ее понимает хорошо, Эверрет это радует.       — Да, очень. Просто все странно так. Ты хотя бы до конца понимаешь, что с тобой? Можешь мне объяснить?       — Нет, этого я не знаю, никто не знает. Мне говорить не хотят, но я ведь не дурак, понимаю, когда мне что-то не говорят и когда просто не знают, что сказать. Я из комы вышел — чудо, я вроде бы как раньше живу — чудо. Да и гены вроде как на место встали, ну, все как до мутации. Словно и не было ее, она нам привиделась. И самое главное — Мора поймать не удалось. Мы, ну, Мстители, не знают, где он прячется, чем занимается. От него только тень осталась. Даже ученых не поймаешь, не прижмешь к стенке с вопросом «что они разработали и как избавиться от этого».       — Ты хотя бы жить будешь? — Эверрет думает, что о таком, наверное, не спрашивают. Но все равно задает вопрос, потому что перед ней Питер, который ответит. Даже если знать наверняка не будет, ответит. Не для того, чтобы как-то утешить и ободрить, нет...       — Не знаю, — Питер просто ответит так, как оно есть на самом деле. Не больше и не меньше. И Эверрет в нем это больше всего ценит.       Ей он еще не лгал.       — Я попытаюсь выйти на Мора, старые связи, быть может, получится. К тому же Катерина тоже сейчас о нем слышит много, думаю, скоро все образуется. И ты жить будешь, как раньше, до этой странной мутации, которой, как ты говоришь, сейчас вроде как нет, но я уверена, что все равно есть. Вы просто не нашли…       — Не там искали, — предполагает Питер. Эверрет кивает. — А знаешь, может это и так, но я… Я эгоистичен, конечно, но мне все же хочется, чтобы все те три месяца сном оказались каким-то. Что не было ни твоей больницы, ни твоего прихода сюда, ни нашей прогулки тем вечером. Я бы сейчас мог глаза открыть, осознать, что все это — сказка, мой бред из-за ранения. Это бы так здорово было…       — Да, здорово, Питер. Тогда может очнешься?       — Что? — Питер вздрагивает. Смотрит на свои руки секунду, дрожать начинает всем телом, Эверрет смеется и подсаживается к нему.       — Я пошутила, успокойся. В фильмах, где герой в коме, так обычно бывает. Кто-то говорит «может очнешься», «нам тебя не хватает» и главный герой понимает, что все это — сон, обман, что он не в реальном мире и глаза открывает. Здорово бы было… Хотя, если честно, не для меня. Я за три месяца так много думала, как, наверное, никогда в жизни. И не по поводу каких-то формул, хитросплетений, а по поводу своей жизни. И знаешь… Она в лучшую строну изменилась, когда в ней ты появился. Я о любви не говорю, но просто знаю, что без тебя мне было бы куда хуже, чем с тобой. И просто… Просто не пропадай больше, ладно? Мне кажется, что я просто не выдержу, если ты меня бросишь.       — Я не брошу, — обещает Питер, — не сейчас. И вообще только по твоей инициативе расстанемся, обещаю… Мы ведь встречаемся, да? — Эверрет его в щеку целует, переплетает их руки и говорит.       — Конечно. Ты ведь сам сказал, что только по моей инициативе расстанемся. А я ее пока не проявляю.       — Отлично, верно? Я рад, что мы обсудили это, потому что… Ну, я боялся. Три месяца я в коме, ты в клинике лечишься, знакомы всего два, да и то не так часто общались. Считай, чужие люди, но все равно…       — Мне тебя не хватало, думала, что пройдет, переболит. А нет, не получилось. Просто… Ай, я в судьбу не верю, никогда не верила, но… Нам суждено встретиться было, Питер, а время… Нагоним все, серьезно, не думаю, что девушки, которые парней с армии ждут, расстаются поголовно, стоит им приехать. Потому что «ты уже другой».       — Но все же такие случаи есть, — не соглашается с ней Питер. Эверрет отмахивается.       — Я ж и говорю «не поголовно». Исключения везде есть, нам теперь только на них опираться? Глупо это, неразумно. И вообще лучше думай, где эти генетики из Башни ошибку допустить могли. После долго времени «бац», — Эверрет в ладоши хлопает, — и ничего не бывало. Тогда бы все куда проще в мире было, если бы такое бывало. А такого не бывает. Что-то не так.       — Это все понимают, — парирует Питер, — я анализы сдал уже утром, не переживай, каждый день мониторят. У Тони паранойя на этот счет.       — Учитывая, что ты идиот, то это и правильно. — Питер бровь поднимает, Эверрет спешит пояснить. — Да вряд ли ты сам поймешь, что с тобой, а если и поймешь, отмахнешься, мол, да ладно, все неплохо, я поправляюсь. И это хреново, потому что ты что-то важное упустить можешь, какую-то стадию, точку невозврата, не знаю даже! И сдохнешь еще из-за этой мрази, которую и за человека считать нельзя.       — Эй, я забочусь о своем здоровье, — возражает Питер. — В отличие от тебя, — это было бы обидно, если бы правдой не было. Эверрет волосы убирает, поднимает брови и говорит:       — Нет, Питер, о здоровье мы не заботимся с тобой вдвоем, честны будем. Так что не нужно этого «я забочусь». Пф, нашел из-за чего сыр-бор разводить. Герой, блин.       — И раз уж мы про этого заговорили… Не лезь, пожалуйста, в это дело, Эрри. Мы сами разберемся, вернее, — поправил себя Питер, — они, Мстители, разберутся, — «потому что я не способен», проглатывает Питер.       Эверрет молчит, не обещая ничего.       Уходит она только спустя три часа. Разговора, как такового, не было. Эверрет просто о клинике рассказывала, о случаях разных, о лечении. О переживаниях. Питер ее поддерживал, рассказывал, что чувствовал, когда из комы вышел и узнал о том, что три месяца прошло.       О видео они так и не заговорили.       И Эверрет это и не нужно было. Потому что она знала, что будет делать.       Знала еще тогда, когда шла в Башню.        Она поедет в Бронкс.        Поедет, чтобы самой разыскать Мора и узнать, что именно приключилось с Питером.