Изведанное

      Конечно, Беатрис оказалась предательницей.              Была предательницей с самого начала.              А чего ещё ждать от существа, которое затыкает тебе рот, оскорбляет тебя, помыкает тобой? И зачем вообще от подобных существ чего-то ждать? Слово «ждать» подразумевает, что ты проведёшь с ними рядом больше одной секунды, а от таких надо сразу бежать без оглядки. Правда, учитывая, сколько властолюбцев Вирт встречал в Неизведанном и вообще в своей жизни, это был бы тот ещё марафон. Увы, он не мог назвать себя спортивным парнем...              Так или иначе, он больше не позволит никому использовать себя. В его безволии корень всех его бед. И почему всяких самодуров так и тянет самоутвердиться за его счёт? Неужели он настолько никчёмен? Да, конечно, Вирт — не Джейсон Фандерберкер, но и не жалкий забитый тюфяк! Он просто очень мягкий, тактичный, деликатный... И он не хочет коснеть в предрассудках, поэтому его убеждения гибки, он всегда готов их пересмотреть, поменять. Разве это не позиция разумного человека?              — Вау! — восхищённо выдохнул Грег. — Какой он интересный, этот Вирт! А кто это?              «Неужели я размышляю вслух? Надо прекратить думать о себе в третьем лице, это не вносит в эту кошмарную ситуацию ничего романтичного».              — Никто, Грег. Просто никто. Пустое место. Половичок такой, о который ноги вытирают.              — О, это жестоко... Но папа всегда учил меня вытирать об него ноги... — расстроенно протянул Грег.              — Твой папа вообще сомнительная личность.              — Это камень в его огород! — провозгласил Грег, вынув из-за пазухи разрисованный камень, с которым не разлучался с самого начала пути.              — Это не камень в его огород, это твёрдое убеждение, — недовольно сказал Вирт. — Дай мне его сюда.              — Эй, но оно моё!              — Теперь будет моим, Грег, — он отобрал камень. — Я должен взять свои убеждения в свои руки. И чувствовать их вес. Всё-таки я старший брат.              Грег вздохнул.              Вирт положил камень в карман и вновь задумался. В этот раз он отбросил дурацкую затею абстрагироваться от собственной жизни через третье лицо и решил следить, чтобы из его рта не доносилось ни звука.              «Наверно, это естественная тяга поговорить после всех «заткнись», которые мне приходилось терпеть от Беатрис. Нет, покорность не идёт на пользу никому и никогда. Воистину надо быть мёртвым, чтобы вверить себя чьей-то власти. Это авантюра не для тех, кто дорожит жизнью».              А ведь ему было с ней интересно и весело. Со временем они почти перестали препираться. Незадолго до её предательства Вирта даже стало навещать чувство, что ни с кем раньше он не был так близок и единодушен. Да, он верил, что её властолюбие не вредит ему, часто даже идёт на пользу... Начал, ни много ни мало, находить его приятным. К тому же, ведь Беатрис — сиалия. Не то чтобы Вирт был поклонником символизма, но сиалии приносят счастье...              Вот только не уточняется, кому. Похоже, они в этом весьма избирательны.              — Давай передохнём, Грег. — Вирт нашёл сухое удобное место под одним из самых прямых и дружелюбно выглядящих деревьев и уселся на землю. — Неизвестно, сколько времени займёт наш путь.              — Ого, как много на ветках гнёзд! Может, какое-нибудь из них подошло бы Беатрис?              Вирт задрал голову и обречённо взглянул на крону. Что ж, в этом дереве он ошибся.              — Это не гнёзда. Это ведьмины мётлы*. Но Беатрис всё равно к лицу.              — Беатрис — ведьма? — удивился Грег.              — В каком-то смысле.              — Значит, она всё же могла превратиться в волшебного тигра?              «Даже это мало изменило бы её характер...»              — Но ведь она хорошо летает и без метлы... — не унимался Грег.              — Теперь она уже больше не птица, Грег. Беатрис прикончила Аделаиду, чтобы наш побег не помешал её плану, забрала ножницы, и наверняка уже освободила всю свою семью. По крайней мере, теперь ей ничего больше не надо от нас. Забудь о ней.              К сожалению, собственный разум Вирта не подчинялся ему. Своих команд он не слушал...              «— Беатрис, ты не находишь, что осень — необыкновенная, поэтичная пора? Всё в природе будто бы готовится умереть. Листья... Мухи... Неосторожные дети, заблудившиеся в лесу... Ох.              — Вирт, мухи не умирают, они засыпают на зиму. Правда, я клюю особо надоедливых».              «— Говорят, сиалии приносят счастье...              — Дураки тоже приносят счастье. Чудесно, что мы встретились, не так ли?»              Вирт улыбнулся воспоминаниям и поспешил дать себе пощёчину. Мог бы вспомнить и что-то получше.              Этому приказу мозг неожиданно подчинился и сразу ответил цветными каскадами самых радостных картин из недавнего прошлого.       

***

      — Не могу поверить, что ты была человеком. Может, поведаешь мне наконец свой секрет?              — Что ж, я кинула камень в сиалию, и теперь я и моя семья прокляты, мы все стали сиалиями. Доволен?              — О... Мне очень жаль.              Вирт испытал острое сочувствие. Но раньше сочувствия пришёл стыд — за себя, своё упрямство, свои колкости. Немудрено, что Беатрис такая. Она не виновата. После подобного у кого угодно испортился бы характер.              — Что ж, ты доверилась мне, и я тоже поделюсь своим секретом, — сказал он, не сумев подобрать слова утешения и надеясь хотя бы отвлечь. — Тяжело это признавать и, конечно, с этим надо бороться, но... у меня нет собственной воли. Никакой. Абсолютно.              — Это твой секрет? — Беатрис от удивления распушила хвост, что напомнило Вирту питомцев Эндикотта и очень подошло её павлиньему характеру. — Да ты издеваешься что ли?              — Ну... Одно дело, когда тебе говорят это люди, и совсем другое, когда сознаёшь сам. Люди говорят, это первый шаг к исправлению...              — Тогда осознай, что ты... — она приготовила очередное ругательство в адрес его умственных способностей, но вдруг, смутившись, осеклась.              — Ну и ещё... Я не такой странный, как ты думала, а ещё страннее, потому что люблю не только стихи, но вдобавок и кларнет, и театр... Я играл в школьном театральном кружке.              Если стихи и кларнет совсем не интересовали Беатрис, то слушать про кружок ей понравилось — оказалось, она тоже была увлечена театром. У неё большая семья, поэтому им было удобно ставить пьесы — так, для самих себя, конечно... А она, Беатрис, часто выступала одновременно актрисой и режиссёром... Да и суфлёром заодно.              Вирт представил, как Беатрис распоряжается актёрами, не выходя из роли, и улыбнулся. Всё-таки она по-своему забавная... Даже милая.              Это был их первый настоящий разговор по душам. Что ж, в зловещем особняке невольно тянуло на жуткие истории, а разве рассказывать о своих тайнах менее страшно, чем о призраках?              Впрочем, порой призраки оборачиваются милыми дамами из плоти и крови, а страшные тайны — безобидными особенностями. По крайней мере, так тогда казалось Вирту. Эндикотт и леди Грей обменялись своими страхами, Вирт и Беатрис — своими. И чайные магнаты, и несчастные юные души думали, что одиноки, не ведая, что кто-то рядом уже делит с ними самое сокровенное... В который раз подтвердилось, что не всё пугающее и впрямь опасно, одиночество не всегда беспросветно, а осознание — первый шаг к тому, чтобы всё исправить...              «Ах, Вирт, осознай, что ты дурак!»       

***

      — Ты не думаешь, что в Неизведанном тебе стоит начать играть главную роль в своей жизни? — мягко спросила Беатрис по дороге к парому.              — А какая же тогда достанется тебе? — игриво поинтересовался Вирт и посмотрел на сиалию, чтобы поймать её недовольный взгляд.              — Я всегда могу быть режиссёром, — невозмутимо отозвалась она.              У Вирта было приподнятое настроение: он доверился Беатрис, будто бы скинув камень с души (о, как бы к месту здесь был камень Грега), Аделаида шаг от шага становилась всё ближе... Правда, он десять раз переспросил сиалию, насколько она уверена, что их не выбросят с парома в реку — она-то сможет взмыть над водой, в отличие от прочих... Но Беатрис отвечала очень терпеливо и дружелюбно. Прекрасный день.              — В моей жизни всё наоборот, Беатрис, — сказал Вирт откровенно. — Все, кто должен быть массовкой, стоят надо мной в списке действующих лиц. А я — один — внизу. Я не протагонист. Мы повстречали многих здесь, в Неизведанном, и знаешь, кто тот единственный герой, на чьём фоне я смотрюсь лучше? Лягушка Грега. Вот если бы все вокруг были как... Грег, как сейчас зовут твою лягушку?              — А что такое про-та-го-нист?              — Даже не думай, — отрезал Вирт, угадав ход его мыслей. Так называть это земноводное он не станет.              — Хорошо! — Грег, как всегда, охотно согласился на это предложение.              — Это... самый главный, — всё-таки снизошёл Вирт до пояснения.              — О. Я даже не думал... — Грег поражённо посмотрел на лягушку. — Как президент?              — Да, как президент, — вздохнул Вирт. Чем более недосягаемым он сделает для себя пьедестал главного героя своей жизни, тем ему будет спокойнее...              Паром был полон лягушек. Бессловесных и безразличных, одинаково спокойных, жующих одинаковых серых мух. Лягушек невозмутимых и нейтральных, как зелёная трава, на которой так ярко выделяется красный колпак и синяя накидка.              Всё это были респектабельные, с шиком одетые граждане. Их манеры отличались изяществом, беседы — аристократической утончённостью. А ещё у них были билеты.              Вирт отошёл к борту и понурился.              Но Беатрис совсем не тянуло язвить, и она, устроившись рядышком, повела беззаботный разговор о каких-то пустяках. Вскоре Вирт ощутил приятную безмятежность, взбодрился и повеселел.              Но Беатрис не была бы Беатрис...              — Ты, кажется, хотел блистать на фоне лягушек, Вирт!              — Ты умеешь кричать тетеревом? Вот и я не умею играть на фаготе! Кларнет и фагот — разные инструменты!              — Я с рождения жила у леса и всегда хорошо имитировала голоса птиц. Показать?              — О нет, образумься! - в отчаянии его речь часто приобретала театральную напыщенность. - Видишь ли, рядом с моим домом не летали стаи фаготов!.. Никто не захочет слушать, как я играю.              — Я хочу, — как же хорошо он помнил её враз изменившийся голос, ставший таким тихим и нежным. — Я правда хочу послушать.              — Ладно, — прошептал Вирт решительно. — Мне и впрямь пора в прямом смысле сыграть главную роль. Не стоит мешкать. Просто взять в руки фагот... Да. Ничего сложного. Это всего-навсего лягушки. Кто, как не я?..              «Зеркальное озеро ночью на волнах катает луну...»              Что ж, он опоздал.              Если он не может быть лучшим даже среди тех, кого не принимает всерьёз, это место займёт кто-то из них. Оно не должно пустовать. И чтобы этого не случилось, сгодятся и крайние меры. Например, лягушка Грега.              Которая талантливее его. И которая куда более уважаема в костюме Адама, чем он в костюме... он даже не знал, кем оделся на Хэллоуин. Интересно, бывает ли лягушачий Адам?.. Кажется, у них тут всё как у людей. Кому же тогда в их мире быть лягушонком?              Вирт что-то сыграл тогда на фаготе. Беатрис шептала ему что-то милое и ободряющее. А голос, летящий среди лилий, колышущий тростник и трогающий сердца что-то пел, и пел, пел...              И Вирту стало хорошо. Очень хорошо. Раствориться в красоте заката, лёгком шуме волн и нежных словах Беатрис куда приятнее, чем быть главным.              Кажется, она тоже почувствовала это тогда. Важные лягушки, которых не могла принизить даже грязь, нежились в бурой жиже, там же резвился Грег, а Вирт и Беатрис вновь долго и чутко говорили по душам.              — ...Всем уже было известно, что Джейсон Фандерберкер отобрал у меня роль! Оттого-то я и подготовился так плохо — кто же знал, что он откажется? Да ещё и сядет в первом ряду... Это как... Понимаешь, это как вырвать прямо у тебя из клюва жирного червя, а потом...              — Вирт, чтоб тебя, это не единственная реальность, которая мне знакома!              — Да, прости, прости... — он и правда порой забывал, что она не всегда была птицей. — В общем, я... я выступил ужасно. Все смеялись. И... Конечно, я давно чувствовал, что со мной происходит что-то не то, но занавес, опустившись, будто отрезал от всего мира что-то в моей душе... А потом, поднявшись, словно открыл для меня что-то новое... И, опустившись, вновь отрезал... Понимаешь, тогда ещё заело занавес... Говорю, ужасно всё было.              — Ничего, в неловкие ситуации попадают все, — сказала Беатрис с искренним участием. — Вот я однажды спутала обувной крем с клеем, и когда, как обычно, подставила ножку соседу, шляпа, слетевшая с его головы, приклеилась к моему ботинку. Пришлось спешно разуваться. Это была его единственная шляпа, а отодрать её, не попортив, было невозможно. Сосед не хотел, чтобы все догадались, что он лысый, и, пока не заказал новую, неделю ходил с моим ботинком на голове. Видишь, в какой нелепой ситуации он очутился? А ведь ему совсем не было стыдно!              — У тебя очень интересная жизнь, но, видишь ли, дело не только в позоре. Я будто осознал, что навечно застрял между закрытостью — когда стоял за опущенным занавесом, и какой-то ненормальной откровенностью, желанием пугающе полной самоотдачи — когда занавес поднимался... Было похоже, будто меня зовут на бис, хотя я покрыл себя позором, а не славой... Хотелось и оставаться на сцене, и забиться в угол. Потом... несмотря на провал, пришлось выйти на поклон. Склониться, одновременно вверив себя всем зрителям, и опустить голову, перестав видеть что-либо кроме пола... И это стало таким закономерным, таким удачным компромиссом. Понимаешь?              — Может, лучше на примере червей? — вежливо предложила Беатрис.              — Одним словом, я запутался. Я не знаю, чего хочу в жизни. Ну, то есть, я наверняка буду заниматься искусствоведением, а в свободное время музицировать и писать стихи, но лучше бы я не мог выбрать дело своей жизни, чем идею своей жизни, понимаешь? Актёры, которых хвалят, рады хвале. Актёры, которых хают, переживают и зарекаются играть. А я ни то ни другое...              Несколько раз за время этого диалога Вирт умудрился перейти от высшей точки волнения к апатии и наоборот. Он то отчаянно жестикулировал и пылал эмоциями, то опускал руки и его голос будто выцветал.              — Ты когда-нибудь влюблялся? Быть может, стоит заменить одну чушь в голове другой?              — Я... — Вирт очень смутился и потупил взгляд, который встретился с его острыми коленками. — Боюсь, тут всё тоже странно, Беатрис...              — Что-то у тебя в жизни слишком много странностей. Странности здесь, странности дома.              — Да уж, — Вирт усмехнулся и поднял взгляд. — Как ни странно.              Они ещё много рассказали о себе друг другу. Конечно, Вирт не мог открыть ей душу полностью — вдруг ещё, чем чёрт не шутит, залетит туда и обоснуется там. Сильные привязанности всегда оборачивались для него болью... И всё же он доверился Беатрис больше, чем кому-либо. Она слушала с большим сочувствием и любопытством, даже погладила его два раза крылом по руке.              Да и её собственная жизнь состояла далеко не из одних сомнительных шалостей и недовольства. Она души не чаяла в своих близких. Она часто вставала на защиту слабых. Она любила лес и его обитателей, и кинула камень в сиалию только потому, что была расстроена пропажей любимого пса. Пёс нашёлся, но волнение за него перешло в злость на свою опрометчивость, и её срочно понадобилось выместить...              Вирт вздрогнул, внезапно обнаружив, что Грег и его лягушка вернулись и теперь сидят рядышком у костра, внимательно слушая беседу. Хорошо, что только они — Вирт ценил своё красноречие, но не хотел бы, чтобы оно собрало столько же слушателей, сколько пение удачливой амфибии.              — Джордж Вашингтон обожает грязь, — сообщил Грег. — Больше, чем все, кого я знал.              «Надеюсь, не настолько, чтобы заслушиваться моими откровениями... Ладно, это слишком самокритично».              — Всё-таки я не понимаю, — растерянно произнёс Вирт, глядя на лягушку. — Он ведь не разговаривал. Почему он поет?              — Вот видишь, — был ответ Грега, — он тебя простил.              Беатрис и Вирт возобновили разговор... Отсветы костра плясали на их лицах, как отсветы бережного взаимного внимания — на душах. И до чего же Вирту было тепло, светло и хорошо.              Никогда он ещё не соглашался с ней так часто, как этим вечером. Никогда ещё не желал соглашаться больше и больше. Несколько часов он почти не отрывал от неё глаз, и всё, что было вокруг, исчезнув из поля зрения, стушевалось и в мыслях.              — Пахнет дубовой корой.              — Мне кажется, это полынь.              И правда, почему бы коре не пахнуть полынью? И почему они непременно должны сидеть у этого дуба, а не среди зарослей полыни у дома Беатрис? Быть может, и костра рядом нет, и на их лицах играют не его всполохи, а причудливый румянец. Не розовый, как от прилившей к щекам крови, а светло-оранжевый, весёлый, будто в их жилах течёт солнце... От этого-то Вирту и тепло. А может, солнце не внутри, оно снаружи — сияет на самом верху самого верха, так высоко, как может летать только Беатрис, и при этом снисходит до того, чтобы его греть... Румянец или ожог на его щеках? Не так важно. А может, сейчас не лето и не осень, а зима, и ласковое внутреннее марево, которое Вирт ощущает — то самое предсмертное тепло, разлившееся по жилам замерзающего.              Увы, последнее было к истине ближе всего.              Разве он не знал, что нельзя так безрассудно отдаваться чужой власти? Заменять свою волю чужой? Да как из этого может получиться что-то хорошее?!              Но тогда он об этом забыл. Он чувствовал себя так, будто, подобно тому, как Джордж Вашингтон раскрыл свой талант, в нём тоже раскрылось что-то особенное...              — Знаешь, Беатрис... Ты ведь очень милая, — он сильно покраснел, и к его щекам в который раз прилило не солнце, а самая настоящая кровь. — Мне кажется, моя жизнь сильно изменилась рядом с тобой. Будто бы какие-то чувства, обитавшие во мне всегда, были блеклыми, невнятными, а теперь становятся ярче и ярче... Как если бы листья осенью не жухли, а, наоборот, набирали сок.              — Спасибо, Вирт... Ты тоже буквально не даёшь мне жить так, как я жила незадолго до встречи с тобой. И только ты можешь вернуть мне беззаботность давних дней. Уже возвращаешь.              Проклятие, знать бы тогда, что она имела в виду!              — Да, похоже, дома ты настоящий неудачник, — подытожила Беатрис, когда оба уже не могли игнорировать, что пришло время сна.              — Большое спасибо, — ни тени иронии. Да, он зашёл слишком далеко.              Конечно далеко, чёрт побери. В этот ужасный лес...              — Зато здесь тебе куда проще найти своё место. И ты уже очень близок к тому, чтобы занять его. Подумай об этом... Я бы на твоём месте вообще не хотела бы попасть домой.              — Да, но... Не могу же я остаться здесь навсегда, — сказал Вирт, не скрывая сомнения. — А может, мне и правда стоит остаться здесь...              — Отлично, на том и порешили. Мы не пойдём к Аделаиде. Спокойной ночи, Вирт.              — Спокойной ночи, Беатрис.              Он сказал себе, что всё будет так, как она хочет. Вот только обманулся — неизбежно и горько. Ночь совсем не вышла спокойной.              «Что же я с собой делаю? — подумал Вирт, засыпая. — Так нельзя, так нельзя, нельзя. Нельзя...»              Под перестук этих «нельзя», бившихся в дверь его рассудка, стучавших, как поезд по расшатанным рельсам, он и заснул.       

***

      Вирт не мог представить, каким проснётся следующим утром. Лишь смутно ощущал, что больше никогда не будет собой.              А ведь крылья есть не только у птиц. Есть они и у людей — это крылья свободы. Каково это — отказаться от собственной воли и каждый день видеть перед носом крылатое воплощение чужой?              Но Вирт был готов даже на это. Вот только не думал, что от него потребуется ещё больше.              Что его приручили, чтобы отвести на заклание.              То утро так и не пришло. Настало другое. А может быть, не настало никакого. Только сильнее сгустилась тьма, и не расступается до сих пор.              «Я делаю, как велит голос ночи... Зверь вечной тьмы...»              Никогда ещё Вирту не было так страшно. Верёвки, обвившие его и Грега, показались гибкими чёрными ветвями, побегами зла, сплетёнными до того плотно, что не осталось ни одного просвета. Они тянулись к лицу — ко рту, чтобы заставить его замолчать, к глазам, чтобы закрыть их, погрузив разум во мглу...              Он что-то мельком слышал про ножницы. Да, ими можно подрезать крылья, но можно ли отрезать с их помощью самую тонкую ветвь в этом лесу?              Только сам Зверь может рубить свой лес. Наполнять его смолой фонарь. И приманивать фонарём таких же глупцов, как Вирт, что летят на огонёк ложной надежды, как насекомые. Вот только не на своих крыльях.              И Беатрис, кажется, не поделила с Аделаидой одно такое насекомое. Что ж, нет нужды объяснять что-то на примере червей и прочих букашек, пока речь не заходит о самих букашках, верно?              Ну, о чём бы они ни спорили, Беатрис обхитрила Аделаиду, и скорее всего она сейчас спокойно пьёт чай в кругу семьи, наслаждаясь мучными пирожными, а не мучными червями. Избавленная от необходимости приносить счастье кому бы то ни было.              А Вирт больше никогда не будет верить в символы.              Теперь, сидя под дубом, который несомненно пах дубовой корой и ничем иным, Вирт вдруг подумал: удивительно, но чем безропотнее он принимал власть Беатрис, тем добрее становилась сиалия.              Если же в его голову закрадывалась мысль, что давать такую власть над собой опрометчиво, нездорово — Беатрис начинала лютовать, даже если он ничем не выдавал себя.              Бывало, что у Вирта появлялись свободолюбивые мысли, когда сиалия была вполне мягка с ним — и она, будто чувствуя это, сразу становилась злее. Или же наоборот — порой Вирта охватывало смирение посреди самых грубых её нападок, и тогда она сразу добрела. Получалось, что настроение Вирта зависело от поведения Беатрис меньше, чем наоборот... Мысли она, конечно, читать не могла, иначе Вирту давно бы несдобровать, но, видимо, чувства ощущала хорошо. Это-то и помогало ей управлять его слабой волей... Что ж, эмпатия не всегда порождает сочувствие.              Не всякая связь, которая кажется очевидной и прочной, действительно такова — что верёвочная, что духовная. Эмпатия и сочувствие. Вирт и Беатрис... Бывает, что сиалии не приносят счастье, что из раболепия не лепится рабства, что ночь не сменяется рассветом.              То утро так и не пришло. Только сильнее сгустилась тьма, и не расступается до сих пор.       

***

      Но пришлось привыкнуть и ко мгле. Пришлось даже начать хорошо в ней видеть. Лучше, чем при свете.              К счастью, Вирт понял, что Лесник — не Зверь. Это было очевидно, и лишь страх мешал ему это признать. Но страх был не слишком силён для этого, нет — он был слишком слаб. И теперь, когда ужас перед Зверем усилился, Вирт, столкнувшись с Лесником снова, осознал, что боится не его. Нет, источником вездесущего зла Неизведанного этот человек не был.              Зло не трясёт тебя за плечи и не пытается вбить тебе в голову истины, которые ты сам день ото дня и час от часа проговариваешь про себя, стараясь не забыть и не предать. «Будьте сильны духом и волей, и тогда Зверь не причинит вам вреда. Вам конец, если потеряете силы и надежду».              О нет, Зверь бы не ставил таких хитрых ловушек. Он — это сама тьма, которая не может даже для своей выгоды обращаться к свету более ясному и уверенному, чем неверный огонёк фонаря. «Будь силён волей» — это говорит друг.              Жаль, что Вирт предпочёл вырваться и убежать, прежде чем всё обдумать.              Зверь вызывал в его душе совершенно иные движения. Да и в конечностях наверняка вызвал бы другие. Вряд ли Вирт смог бы убежать, его встретив. О нет, он застыл бы на месте. Лишённый остатков воли и надежды. С расширенными, как в темноте, зрачками. С бледным бескровным лицом, белым на фоне вечного мрака, воплощённого в Звере. Белым, как луна на чёрном небосводе. Нет, хоть Зверь и мог управлять людьми, проникать в их сердца, пускать туда побеги, разрастающиеся, как ведьмины мётлы — воплотиться в человеке целиком он не мог. Мог во многих, по частям, но сам он никогда не был человеком. Он так вездесущ и страшен, что он... даже будто бы не существо. Вирт не понимал, чем в точности вызвано это ощущение, к тому же оно было зыбким, непостоянным... Но иногда оно долбило ему мозг сильнее, чем могли бы дятлы со всей округи.              Какой уж там Лесник...              Почему же в таверне сказали, что Зверь — тот, у кого фонарь?.. Да потому что им нужно было назначить кого-то Зверем, вот и всё! А если уж они хотят подыскать тебе роль, попробуй-ка возрази...              Интересно, что сказала бы на этот счёт Беатрис? Беатрис...              Неужели он до сих пор одержим ею? Нет-нет, надо изгонять её из себя, как он изгнал злого духа из Лорны... Ох, он и правда в чём-то подобен этой несчастной девушке.              С другой стороны...              Быть может, Беатрис и не такая плохая? Что, если она пожалела о своём решении и хотела уговорить Аделаиду не трогать их?              Ведь и Тётушку Шёпот они сперва сочли людоедкой. Какая ошибка!.. Правда, если привыкнешь видеть добро в том, что походит на зло, как бы не начать принимать хорошее за плохое... Ещё перевернётся всё в голове... По счастью, Лорна действительно оказалась хорошей. Только одержимой.              Ладно, не стоит так усердствовать с размышлениями, а то можно стать одержимым собственными мыслями. Это не намного лучше. Как бы то ни было, всё равно он теперь не нужен Беатрис. Надо её забыть.              Похоронить все чувства и положить в изголовье могильный камень — для иллюстрации своей мысли он вынул из кармана камень Грега. Наверно, такой же она некогда бросила в сиалию...       

***

      — О, Вирт, что это, снег? — Грег дёрнул его за рукав.              Теперь они шли мимо озера.              Вирт без интереса посмотрел на то, что показалось его младшему брату снегом. Зная буйную фантазию Грега, это могло быть без исключения что угодно.              Его взгляду предстали большие белые хлопья, усеявшие берега и поверхность воды. Их было так много, что они и впрямь напоминали снег, покрывший рыжие и бурые опавшие листья. Завораживающее зрелище — но вполне знакомое.              — Это мёртвые подёнки, — отозвался Вирт. — Насекомые с белыми крыльями. Они живут всего один день. Знаешь, мы чем-то похожи на них.              — Вводим в заблуждение?              — Нет. Не важно.              — Мы не можем вводить в заблуждение. Мы же сами заблудились! Ха-ха-ха!              — На месте твоей лягушки я бы давно сбежал от тебя.              — Не дайте ему занять Ваше место, мистер президент, — испуганно шепнул Грег лягушке. Та хмуро воззрилась на Вирта.              — Почему он до сих пор Ва... Что это у тебя на лице? — Вирт с недоумением глядел, как по губам Грега, оставляя склизкий след, ползает здоровая улитка.              — Это гигиеническая помада, — ответил Грег. — Зимой губы обветриваются.              — Сейчас не зима. Я же сказал — это не снег, а подёнки.              — Какое доверие может быть к тому, кто хочет занять место президента!              Вирт закатил глаза. Была бы с ними Беатрис — живо бы объяснила, как хорошо он годится на такую роль.              «Снегом подёнки усеяли гладь... И я только на день смог душу отдать...»              Стихи пришли на ум сами собой, и он разозлился.              Хорошо, что Лорна и тётушка Шёпот накормили братьев и даже приютили на ночь. Помнится, когда Вирт последний раз сочинял стихи голодным и уставшим, он плёл что-то о том, что не может насытиться страхом и выспаться во сне разума.              Но им вновь и вновь были нужны привалы. И стоило Вирту с облегчением прислониться спиной к очередному дереву, как на его голову, подобно куче переспелых яблок, обваливалась уйма мыслей. Эти мысли нещадно устремлялись в сознание и заблудиться по дороге к нему, увы, не могли никак. А потому легко вводили в заблуждение...              Что ж, следовать зову сердца оказалось плохим вариантом. А может, подчинение Беатрис и не было настоящим зовом сердца?.. Кажется, Мастер что-то говорил про полюс... Да, Аделаида и Зверь — полюса! Части одного и того же — наверно, леса, или, быть может, зла — и вместе с тем полюса...              Чем же они так сильно отличаются?              Но, как ни ломал Вирт голову, никакого объяснения он найти не смог. И слишком поздно понял, что, побывав недавно в лапах Аделаиды, он неистово хочет отдалиться от неё... невольно приближаясь к другому полюсу. Зверь пугал его больше, но впечатления от встречи с Аделаидой были слишком сильны, отягощены предательством друга, и он хотел оттолкнуть их, что неизбежно двигало его к противоположной точке. Эти подсказанные Мастером «полюса» сыграли с ним злую шутку: он всерьёз заинтересовался тем, что такое Зверь.              А как можно это понять? Только увидеть.              Желание было абсурдным, но «полюса» оказались слишком сильным образом. Он проклинал Мастера, а выкинуть его слова из головы не мог.              В конце концов, у страха глаза велики... Правда, быть может, у Зверя ещё больше и страшнее. Но разве он не должен быть смелым? Что, если слова Лесника о сильной воле как раз означают "взгляни страху в глаза"?              Вирт понимал, что у него никогда не хватит на это духу, но и самые отвлечённые размышления такого рода были для него совершенно новы.              К тому же, страх Вирта стал в последнее время таким исступлённым, что почти перестал быть страхом. Это было уже что-то новое, не сравнимое ни с чем известным. Что-то, по странному слиянию чувств, силившихся достичь нового уровня трепета, даже... немного приятное.              Быть может, это ощущение всегда было с ним. Только Беатрис закрывала Вирта от него своими небольшими, но крепкими крыльями, как занавесом...              И... Чёрт возьми, ну разве Аделаида — не чистое зло? И если Зверь — её полюс, то хоть в чём-то он безопаснее. Или слова Мастера стоит признать полной бессмыслицей, чего сделать Вирт почему-то никак не мог.              «Наверно я стараюсь не рехнуться и поэтому очень хочу видеть всё лучше, чем оно есть. Я слишком слаб, так что, пожалуй, хочу даже слишком сильно. Или я просто схожу с ума. Подёнки были последней каплей».              Может, Зверь не трогает тех, кто по своей воле остаётся здесь навсегда? Вдруг он питается отчаянием? А если смириться, успокоиться... То, наверно, можно даже будет находиться недалеко от него и он не тронет.              За всё время в Неизвестном Зверь будто окутал мысли Вирта чёрным облаком. Оно, никогда не оставляя его, то крутилось смерчем, а то проливалось прямо в душу чёрным густым дождём... Мысли становились всё более вязкими, топкими, и теперь из них уже не выбраться. Не прекращая, они безжалостно закручивают, неумолимо затягивают... И не понять — то ли тянет Зверь, а то ли Вирта самого тянет к нему уже по инерции. Тянет, как мотылька на фонарь. Вот только, как оказалось, у него даже фонаря никакого нет.              И эта мысль ещё больше пугает и манит.