Finche morte non ci separi

      Я могла подумать о многом, пока была в теле маленького ребенка, который только-только родился. В принципе, именно это я и делала, находясь в Шу Цзян — думала. Думала над тем, что делать дальше. Над тем, как я буду жить. Как буду расти, стараясь не выделяться из толпы. Мне не хотелось звания ребенка-вундеркинда. Мне больше не хотелось быть звездой. Надоело. Напробовалась быть звездой. Теперь я хочу просто жить. Расти, как обычный ребенок. Играть в куклы, ходить в садик, заводить друзей, пусть и ненастоящих. Перейти в младшую школу, а там уже получать четверки, тройки и, самое главное, двойки. Хотелось, наконец, почувствовать, что такое детство.       Честно говоря, росла я не в бедности и не в богатстве. То есть, в среднестатистической семье с нормальным заработком. Мы могли себе позволить купить машину. Без кредита. Но только один раз. На второй — нужен кредит. Новые мама и папа — Роу и Хуан Цзян — любили меня, покупая мне-двухлетней игрушки, в основной состав которых входили куклы. Они нанимали мне домашнего учителя, что обучал меня грамоте. Водили по зеленым паркам. Праздновали дни рождения в кругу родных. В общем, дарили мне то, чего я так хотела. И я им благодарна. Правда.       Знаете, я даже вкусила этот сладкий, запретный плод. Мне понравилась новая жизнь. И я слишком сильно расслабилась. Настолько сильно, что не сразу поняла, как мне исполнилось шесть лет. В шесть лет меня отправили в школу, где мне приходилось налаживать контакт с детьми и изображать из себя того же самого ребенка. Но, на мое счастье, дети тут не такие злые и вредные, как мне могло показаться со стороны. Они очень даже добрые и дружелюбные. И моей первой, за две жизни, подругой стала семилетняя Дин Тинг. Она не могла пойти в школу в возрасте шести лет, потому что у неё были проблемы со здоровьем. Расспрашивать я её не стала, потому что не хочу лезть не в свое дело. Для проформы просто покивала, а затем потащила Тинг на урок.       И через какое-то время мне стукнуло семь лет, а Тинг восемь. Тогда девочка рассказала мне, что в мире существуют соулмейты — люди, которым уже суждено быть с определенным человеком. Она рассказывала много, красиво, но без приукрашиваний. Дин сказала, что от судьбы убежать нельзя. Вы созданы друг для друга. Вы будете жить вместе, пока один из вас не умрет. От соулмейта сбежать нельзя. А особенно от его ран. О, раны. Да, это самое страшное. В этом мире соулмейты получают увечья друг друга. Разбил коленку? Она отразится не только на тебе, но и на твоем соулмейте. Родственная душа сломала руку? И у тебя тоже будет сломанная рука. В придачу этому, ты присваиваешь привычки своего соулмейта. Ужасно, правда? Никаких татуировок на теле, никаких имен на руках — тебе достаются только увечья и привычки.       Чтобы удостовериться в этом, я пошла к родителям. Услышав вопрос, мама нервно забегала глазами по стенам дома, а отец нахмурился, грустно усмехнувшись — он будто смеялся над тяжестью судьбы. Роу вздохнула, встала из-за стола и подошла ко мне, присев на одно колено. Мама ласково провела пальцами по моим темным, как крыло ворона, волосам. Заглянув в мои голубые глаза, девушка (назвать её женщиной язык не поворачивается) улыбнулась. Так тихо-тихо. Но печально. — Да, дорогая. Это правда. Мы с твоим папой соулмейты. Он чувствует ту же боль, что и я, когда, например, ударяюсь пальцем об угол. Или я чувствую ту же боль, что и твой папа, когда обжигается языком о горячий кофе. Жизнь соулмейтов не сказка, Шу. Если ты сделаешь себе порез на руке, то он отразится в том же месте у твоей души. Или наоборот. Связь разорвать невозможно. И от судьбы не убежать. — А может ли быть такое, что у человека несколько соулмейтов? В тот момент она прикрыла глаза. — Да. Но пока что в мире был найден только один такой человек. И он умер. Уже давно. Я тогда молчала. Недолго, но достаточно, чтобы разорвать тишину, напугав мать. — А можно умереть от соулмейта? Голубые глаза отца впились в меня. — Нет. Нельзя. Если он умрет, то ты — нет. Таков закон. Больше эту тему мы не поднимали.       Самое страшное время, это время, когда у тебя начинают появляться синяки без причины. Когда это началось, мне было 8 лет. И я так перепугалась, что сразу помчалась к матери. Синяки, все же, были не такими простыми. Некоторые просто ужасные. Большие, лиловые. И невероятно болезненные. Роу тогда тоже испугалась. Вы бы видели, как её глаза наполнились слезами. Она прижала меня к себе, ласково проводя по волосам. А затем она тихо прошептала: "Твой соулмейт не виноват. Ему тоже плохо. Не обижай его. Хорошо?" И я тоже прошептала в ответ: " Хорошо."       Жизнь потекла дальше. Я получала увечья, некоторые из них были страшны и опасны, но я продолжала жить. Росла, получала знания. А так же терпела боль. Жуткую, что выла по ночам. В голове иногда появлялись чьи-то лица. Походили на докторов. Или ученых. Безумных таких ученых. Было страшно. Особенно ночью. Мне снились кошмары с участием тех самых ученых. На мне ставили эксперименты, наносили удары. Ставили уколы. Все это было в кошмаре, но появлялось наяву. Я молчала. Не говорила матери. У меня были подозрения на этот счет, что кошмары — вовсе не кошмары, а воспоминания соулмейта. И я невольно пожалела его. Вытерпеть такую боль, будучи там одному, без поддержки, достойно уважения и жалости.       Кошмары-вспоминания длились долго. Но я продолжала молчать. Мама уже стала поглядывать на меня и мои синяки под глазами. Все же, спать было тяжело, особенно, когда тебя там поджидают страшные безумные ученые. У меня начали проявляться дурные привычки. Я стала более ехидной и язвительной, стала ухмыляться чаще, да и изо рта вырывается дурацкий смех: «Ку-фу-фу». Невольно сравнивала смех с кудахтаньем, а потом весело улыбалась. Хоть что-то хорошее мне от него досталось. А затем... Затем случилось непоправимое. Я кричала. Нет, не так. Я орала от боли.       Мама тогда очень испугалась. Настолько сильно, что позвонила какому-то Фонгу и попросила его приехать, посмотреть, что со мной. Папы дома не было, Хуан был на работе. И придти, хотя мне послышалось, что он сказал прилететь, не мог, хотя очень хочет. Роу плакала от бессилия, что ничем не могла мне помочь, а я плакала от боли. От боли в глазу. Она была настолько сильной, что ничего не могло помочь. Ни обезболивающее, ни что-то еще. Я уже не кричала, только лишь издавала хрипения, свернувшись калачиком у мамы на руках. Затем приехал Фонг. Тогда я ничего не видела, кровь застилала весь глаз, но он что-то сделал. И мне было так хорошо... Глаз не болел, но бордовая жидкость текла до сих пор. Меня гладили по голове. Так ласково-ласково, как никогда не делала мама. Думаю, это и был Фонг. Все его движения были плавными. Он успокаивал меня. Но... внутри него был такой ураган. Красный, бушующий. Но родной.       Увидев тот ураган, я отключилась. И проспала спокойно, без кошмаров, как обычно. Для меня это было подарком. А на утро.. на утро меня ждал сюрприз. Встав на дрожащие ноги, я-восьмилетка прошла к зеркалу. Меня грызло любопытство, что, все-таки, случилось с моим соулмейтом. И я узнала. Увидела, что теперь в моем глазу радужка совсем иная. Красная. А вместо зрачка — иероглиф. Не китайский. Японский. Ту боль, которую я испытала ночью, была лишь частью боли, которую испытал соулмейт. Мне жаль его. Но и я его ненавижу. Н е н а в и ж у       Мама говорила не винить родственную душу. Ему тоже приходится не сладко. Но я, черт бы побрал этот мир, ненавижу его. Просто за то, что он у меня есть. За то, что я испытывала всю его боль на себе. Да, он тоже не спасся от жутких спазмов, но... Я ненавижу. Просто. Именно так меня и застал Фонг. Я смотрела в зеркало, ненавистно глядя на изуродованный глаз. — Ненавижу, — тихо прошептала я, глядя на изуродованное тело. Фонг, увидев меня, опечаленно поджал губы. — Не надо. Ты зря его ненавидишь. Он не виновен в своей судьбе. Я-восьмилетка обернулась.       Фонг не был похож на взрослого человека. Я могла назвать его карликом, но нет. Он был ребенком. На груди висела красная соска. Назови я его малышом, то соврала бы. Внешне — да, но не внутренне. Ему было не пять лет. Может, больше пятидесяти? Не знаю. Просто чувствую, что он не ребенок. Я-восьмилетка осмотрела его внимательно. С ног до головы. Красное ципао смотрелось на нем умилительно, как и свободные штаны. На ногах странные балетки. С первого взгляда его и вправду можно перепутать с малышом. Слишком мило. Слишком. — Знаю. Но не могу противостоять своим чувствам. Мне до ужаса больно Я знаю, он не виновен. Но я все равно его ненавижу Мне уже шестнадцать. А еще я чувствую горечь на языке.