Назови меня своим именем

      Аслан лежал на кровати с мокрым полотенцем на лбу и старательно изображал великого страдальца, хотя в номере кроме него никого не было. Вдруг в дверь громко постучали. Резкий стук как будто эхом отразился в пульсирующей болью голове юноши, и он, поморщившись, выдавил: — Открыто! Дверь чуть-чуть приоткрылась, и в образовавшуюся небольшую щель просунулась сначала голова с белыми синтетическими волосами, а потом и вся куколка Катюша в синем платьице и с красным бантом, вплетенным в косу. Аслану она была хорошо видна, так как он лежал лицом к двери. Тут же, заплясав в державшей ее руке, игрушка заговорила кукольно-мужским голоском. — Что за славный теремок — Не большой, не маленький. Он не заперт на замок, Не закрыты ставенки. Флюгерок стоит на крыше, Под окном сирень цветет. Вы скажите мне Катюши Тут мой миленький живет? Я готовить мастерица, Петь могу, стихи писать. Я хочу здесь поселиться, Чтобы жить да поживать! * — дочитав монолог Катюши, немного странной походкой в комнату вошел довольный Вадим и, подойдя к Аслану, протянул ему куклу. — Зачем? — не понял Лан, однако взял символ фестиваля в руки и стал с интересом рассматривать. — На память, — пожал плечами Самойлов, — девушке подаришь. — У меня нет девушки, — признался тот. — Ну так будет, — уверенно ответил Вадим, с удовольствием снимая прилипшую к телу футболку. — Ну и жарища! — Сколько же это стоит? — обеспокоенно поинтересовался Лан. — Нисколько. Это бесценно! — делая серьезный вид, ответил Вадим. — Такие вещи не измеряются денежным эквивалентом. Что это? Дружба! Я и брату такую же подарю, он, правда, хотел пистолетик, но я-то знаю, что нужно настоящему мужику: ему нужна красивая герла! — по его голосу и выражению лица было трудно понять, шутит он или нет. — Да, то-то он обрадуется! — засмеялся Лан, от чего у него с новой силой затрещала голова и на его лицо опять легла тень нечеловеческих мук. — Что, француз? Похмелье? — хмыкнул Самойлов. — Эх ты, неженка! — Я не неженка! — возразил Аслан. — У тебя, кстати, тоже раньше была совсем другая походка! Что, штормит?! — сделав голос как можно ехиднее, спросил он. — А, это? Да не, дело не в коньяке, — немного замявшись, ответил Вадим. — А в чем? — не поверил Дудаев. — Да так… — Вадим оценивающе посмотрел на Аслана, размышляя, стоит ли доверить ему великую тайну или нет, и, решив что, пожалуй, стоит, сказал: — ты знаешь, что настоящие рокеры трусов не носят? Так вот, попробовал бы ты целый день по жаре без трусов побегать! У тебя бы и не такая походка была! — Я не поня… аааа! — начал было говорить Лан, но вдруг сообразив, в чем дело, схватился за живот и звонко рассмеялся. — И не надо смеяться! Смех без причины это признак того, что человек либо идиот, либо хорошенькая девушка, — выпятив пухлые губы вперед, с досадой сказал Вадим. — Да хватит ржать-то. Что ты как лошадь! — произнеся это, он без предупреждения прыгнул на регочущего Лена, все так же лежащего на кровати, и сам, рассмеявшись, начал его щекотать, приговаривая: — Как можно смеяться, когда кому-то больно! Руки Вадима так ловко залезли под его рубашку, что Лан не успел среагировать и предотвратить эти действия. Он сразу же почувствовал быстрое движение пальцев у себя на ребрах, как будто бы его кости были музыкальным инструментом, и Вадим как искусный пианист играл ноктюрн, бесстыдно извлекая из его горла вздохи и крики. От этих прикосновений что-то внутри Аслана полыхнуло и, разлившись по обнаженной коже, спустилось в пах, а возбуждающий аромат тела Вадима пьянящим мускатом довел его до безумия. Сам же Самойлов не переставал смеяться и что-то говорить, но в ушах у одурманенного Лана звенело и слышался лишь стук его собственного сердца, от этого юноша не мог разобрать ни единого слова. Не в силах больше терпеть, Аслан начал уклоняться от щекочущих рук. Но сбросить с себя настойчивые ладони ему так и не удалось, а может быть, и не хотелось. Изловчившись, взбудораженный парень сам дотронулся до потной груди Вадима, на которой были хорошо видны намокшие темные волосы, и провел по ним ладонью, задев твердые словно бусинки соски. Непонятный возбуждающий озноб прошел по его телу при одном касании подушечек пальцев кожи Лана, и он внезапно ощутил, что их налившиеся кровью, разгоряченные органы уже вовсю трутся друг о друга через штаны. Вадим удивленно заглянул в раскрасневшееся лицо Лана, на его тонкие чарты лица, чуть дрожавшие влажные губы, умолявшие его то ли прекратить, то ли продолжать, и невероятной красоты глаза, в которых горело яростное пламя, отраженное от его собственного огня, рвущегося в эту минуту изнутри. — Пальцы устали, — серьезно произнес Самойлов и резко встал с бедер Аслана, который уже решил, что, наверное, не выдержит больше этих невыносимых прикосновений. — Вадим! — выкрикнул Лан, пытаясь справиться с дыханием. — А? — тот остановился и, нехотя обернувшись, бросил взгляд на лежавшего на кровати, растрепанного, часто дышавшего юношу с пунцовым румянцем на щеках. Нижняя пуговица его рубашки была расстегнута, и из-под тонкой ткани был виден плоский живот Аслана с тоненькой полоской черного пушка, растущего вверх к пупку. Вадим проглотил слюну и отвел глаза в сторону. — Ты… тебя искали… Тут такой переполох начался… и Ваш Геннадий Петрович очень настаивал, чтобы ты зашел к нему, как вернешься, — сказал зардевшийся от стыда и сексуального азарта Аслан. — Подождет, мне сейчас не до Петровичей! — фыркнул Самойлов. — Пойду зализывать свои раны, — натянуто усмехнулся он и, зайдя в ванную, с силой захлопнул дверь. Аслан обессиленно упал на кровать, закрыл лицо руками и принялся уговаривать себя, что случившееся — лишь горький осколок сна, но он чувствовал на своей коже неистовый обволакивающий запах желания, терпкий аромат полыни и меда, обнаживший его чувства, въедавшийся в эпителий чистотой и бесстыдством.