Назови меня своим именем

      Вадим так крепко спал, обнявши одеяло, что сосед по комнате не решался его разбудить. Лан уже успел принять душ, одеться и выглядел великолепно в светлых брюках и ярко-голубой тенниске. Он подходил ближе к кровати, смотрел на крепко уснувшего Вадима и слишком робел, чтобы заговорить, еще раз кинув на него взгляд, повернулся назад, отходя в сторону. Аслана будоражил этот балагур и забияка, даже его сопение волновало. «Спит, такой забавный чудак!» — застенчиво подумал он. Не зная, куда себя деть, парень сел на свою кровать, взял в руки блокнот и, почти не глядя на страницы, написал: Пурпурным пионом Раскинулся в чреслах, Полуночным стоном До боли раздеться, К тебе лишь незримо Во тьме прикоснуться. Уйду пилигримом, Не смея проснуться… Изобразив рядом со стихами нераскрывшийся, тугой бутон пиона, Аслан встал и, снова подойдя к Вадиму, с нежностью коснулся рукой его макушки, ощущая при этом, как волоски на его собственной коже моментально поднялись. — Вадим, вставай… опоздаем… — тихо произнес Лан, но в ответ тот лишь поморщил нос и, обхватив руками подушку, погрузился в еще более глубокий сон. С последней надеждой Аслан окликнул Вадима, но, так и не дождавшись ответа, разочарованно вздохнул и направился к выходу. В столовой было многолюдно. Помещение заполнил гул множества голосов: молодёжь переговаривалась, обсуждая предстоящее значимое событие, выдвигая предположения, как все пройдет. Ребята весело общались между собой, сидя за накрытыми к завтраку столами. Парни были гладко выбриты и одеты в хорошо отутюженные брюки и рубашки. Девушки, нарядившиеся в выходные платья, были похожи на весенние цветы, собранные в одной корзинке. Лан молча кивнул, приветствуя знакомых ребят, скромно сел за край стола и сразу же увидел Тосю, одетую в нежно бирюзовое платьице из тонкого льна с витой косичкой, заплетенной вокруг головы, словно у мифических персонажей из древнегреческих легенд. Она, слегка облокотившись о стену у двери, и о чем-то громко дискутировала со стоявшим рядом с ней парнишкой, облаченным в темно-синюю поплиновую рубашку в мелкий рубчик. Аслану было так неловко перед девушкой, что он в знак признания своей вины захотел провалиться сквозь землю, но переборов себя, встал и, подойдя к смеющейся красавице, произнес дрожащими губами: — Тося, можно с тобой поговорить? Девушка обернулась, ее глаза светились, но улыбка ушла с лица. Резко вскинув голову, она ответила: — О чем? Я не хочу разговаривать с тобой. — Извини меня, Тося, — глядя ей в глаза, произнес Лан. — Мне очень стыдно за вчерашнее, я не хотел тебя обижать. Цепким взглядом оглядывая виноватого Аслана, юная красавица отметила, как вспыхнули от стыда его щеки, а стильно причесанные волосы, безупречно выглаженная одежда и сосредоточенный взгляд выдавали в нем если не круглого отличника, то человека с блестящим будущим. — Давай забудем, ладно? — снова улыбнувшись, предложила Тося. — Будем просто дружить! — легкий нрав и жизнерадостный характер не позволяли ей долго злиться. — Конечно! — радостно воскликнул Аслан. — Я так рад, что все разрешилось! Пойдем завтракать? — протянув раскрытую ладонь вперед, предложил он. Ребята сели за стол, присоединившись к остальным, сразу же зазвенев вилками и стаканами, приступив к трапезе. — Аслан, а где Вадим? — спросила Майя, все время крутившая головой по сторонам, выискивая глазами Самойлова. Ее лебединая шея, слегка удлиненное лицо, аккуратно уложенные огненно-рыжие волосы, стянутые сзади голубой лентой, приковывали взгляды всех парней, сидящих рядом, кроме того, к кому она обратилась. — Спит твой Вадим, — помрачнев, ответил Лан, у него сразу почему-то пропал аппетит. — Как это спит?! — удивился Степа. — Пойдемте-ка, товарищи, его будить! Главный массовик-затейник… и вдруг спит! — отодвигая стул, выкрикнул он. — Так, щас и завтрак ему возьмем прям в постель! Все как в лучших домах Лондóна и Парижу́! Ребята нестройной толпой, с шутками и пересмешками заторопились к выходу. Всей компанией, состоящей из восьми человек, среди которых были и две девушки, они ввалились в номер на четвертом этаже. Вадим все так же мирно спал, и шум, воцарившийся в комнате, его, казалось, не беспокоил. Недолго думая, Степан подхватил стоящую в углу гитару и, скорчив на лице ехидную улыбку, подошел к кровати. — Глеб… Не порть инструмент… я запрещаю тебе… — услышав нескладное бренчание, Вадим спросонья ничего не понял и решил, что находится дома. — Вставай давай, Глеб! — передразнил его Степан. — Вон утро же! А то из комсомола исключат! — Спичка тебе в язык, Степка! — протирая глаза, пробурчал Самойлов. — А что было-то вчера, за что из комсомола меня исключить могут? Я, пьяный в дрова и голый, писал в рояль? — оглядывая собравшихся с недоверием в голосе, предположил он. Все ребята замерли, растерянно переглянувшись. — Да вроде бы нет, — неуверенно ответил Степа. — Фух! Значит это был сон! — с облегчением вздохнул гуляка и, изобразив забавную гримасу, показал язык, от чего все дружно прыснули со смеха. — Ну ты даешь, Самойлов! — хлопнул его по плечу Степан. — С тобой не соскучишься! Открытие же сегодня! Ты забыл? Вот, ешь скорее и собирайся! — А, — кивнул Вадим и взял из рук приятеля свой завтрак, — ну так бы сразу и сказали! А то исключат, исключат… — он взъерошил свои густые кудрявые волосы, отчего стал похож на озорного мальчишку, и широко улыбнулся. Юные комсомольцы с трудом дождались, пока их товарищ расправится со стаканом вишневого компота и булочкой. Наконец покончив с едой, Вадим откинул одеяло и соскочил на пол. Находящиеся в комнате девицы сразу же завизжали, увидев, что парень обнажен, так что были видны все его достоинства, и, звонко хихикая, стремглав выбежали из комнаты. Вслед за ними вышел и Лан. — Ой, как неудобно-то, — с нарочитым раскаянием воскликнул Вадим с самоуверенной физиономией, — стыд-то какой! — воскликнул он, начав бодро одеваться. — Ладно, ты собирайся, а мы пошли в автобус, место тебе займем, — направляясь к двери, сказал Степан. — И да, Вадик, спасибо еще раз за куклу! — Подожди! Я уже готов! — Самойлов натянул штаны, застегнул рубашку не на ту пуговицу и, схватив гитару, выскочил из номера в кедах на босу ногу.

***

Настал торжественный день — День Открытия XII Международного Фестиваля Молодежи и Студентов в Москве! 27 июля 1982 года! Две группы студентов, размещенных в гостинице «Останкино», приехали на площадку перед комплексом «Лужники» чуть ли не первыми. Первоначально все участники стояли по периметру следования делегаций, а затем заходили на стадион, и там продолжалось действие фестиваля. У Свердловских и Рязанских активистов были довольно хорошие места, так как практически все делегации из СССР должны были пройти мимо них, а следовательно, ребята первыми и встречали гостей. Не успели участники торжественной церемонии расположиться, как услышали: — А чего так тихо Урал-Папа Маму встречает? — выкрикнул усатый широкий в плечах парень, увидев молодёжь из Свердловска. — О! Одесса-мама! — обрадовался Вадим. — Одесса-мама! Одесситы, дорогие! Обе делегации принялись обниматься, радостно спрашивать, как дела, хорошо ли доехали, и все ли нормально, перебивая друг друга, чтобы успеть рассказать как можно больше. Вскоре к ним присоединилась и молодёжь из Рязани. У всех сразу же возникло такое чувство, как будто бы они близкие родственники, члены одной семьи, которые просто давно не виделись. Немного погодя подошел распорядитель и попросил одесситов пройти на выделенную им трибуну. — И-таки что? Разве можно разлучать Урал-папу и Одессу-маму? — Вадим посмотрел на Понкратова Геннадия Ивановича. Тот, улыбнувшись и махнув рукой, сказал недовольным распорядителям: — Родственники! Давно не виделись. Не переживайте, они успеют! И опять начался галдеж. Откуда ни возьмись появилась гитара, и довольные студенты стали петь. Пели все песни, которые только знали, от начала до конца и по несколько куплетов. Гитара звучала глухими, звонкими, насыщенными аккордами, в умелых руках Вадима. В ребятах было столько радости жизни, они были молоды и счастливы. — Э! Гамарджоба, * дорогой! — раздался голос с акцентом, принадлежащий гостю из Грузии. — Не забыли, что мы тут Кавказ? А вы — Ворота Северного Кавказа? Впустите нас! ** — попросил комсомольцев из Ростовской области высокий смуглый парень. Тут же грянули приветствия, и едва различимый смех стремительно перерастал в звонкий хохот — заливистый, молодой, как соловьиная трель. Это был взрыв эмоций и юности. Даже Лан, несмотря на свою сдержанность и застенчивость, так проникся царящим духом единства и доброты, что каждой клеточкой своего тела ощущал жизнь, как подарок. Увидев гитару, молодой человек из Тбилиси «попросил слово» и стал играть те грузинские песни, которые многие знали и могли подпевать. — Ай-яй-яй! Что ж, вы братьев-славян не видите, уже минуту вас заслушиваемся! — улыбаясь, воскликнул приятной внешности юноша. Душа компании, Вадим, махнул рукой, приглашая голубоглазых, светловолосых, смешливых, с чудесной хитрецой в глазах, студентов из Белорусии в их общую компанию. Руководитель Свердловских ребят уже устал отбиваться от администраторов, повторяя, что все участники обязательно пройдут на свои места. Да и сами помощники, следившие за порядком на церемонии, видя такое веселье среди участников, подходили к кураторам групп и делегаций, давая указания, куда следует пройти в конце-то концов! Через несколько минут Уральцы и Рязанцы уже не успевали со всеми здороваться: студенты из Прибалтики, Дагестана, Армении, Сибири, Азербайджана, Туркмении, галдящие и присвистывающие, наводнили трибуны водоворотом голосов. Невозможно было понять, кто где, и кто откуда приехал. Слышались приветствия на всех языках Советов и зарубежья.  — О, братушки! — Самойлов вскинул в приветственном жесте руки, увидев представителей Болгарии и Югославии. Да, ребята не делились ни по национальному, ни по религиозному признаку. Существовало только две категории людей: хороший человек или сволочь. Наивные молодые люди верили, а вернее знали, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не продадут и не предадут друг друга. — А давайте обменяемся значками?! — предложил энергичный и предприимчивый Вадим. Все с радостью подхватили эту идею и с удовольствием начали обмен символом фестиваля с гостями со всего мира. Каково же было их удивление, когда молодые люди обнаружили, что Голубка из Японии отличалась от Голубки из Испании, и не только надписями на родных для участников языках, но и дизайном. Открытие фестиваля началось с небольшим запозданием. Это и понятно. Человеческие эмоции радости и восторга сдержать было просто невозможно. Потом все решили, что, видимо, ждут кого-то высокопоставленного, складывалось впечатление, что не прибыл кто-то важный, и казалось, что мероприятие сегодня уже не начнется. Смутный ропот поднялся в толпе, словно легкий шепот пробежал, внезапный, прерывистый, как первое дуновение бури. Обеспокоенно вглядываясь в лица, по стадиону забегали распорядители и организаторы. — Товарищи, среди вас есть пианисты? — дрожащим голосом спросила молодая женщина с всклокоченными от жары и паники волосами, буквально влетев на трибуну Свердловской группы. — Пожалуйста, товарищи, кто умеет играть на рояле?! Это вопрос жизни и смерти! — Я! — выкрикнул Вадим. — А что надо? — Ой, как хорошо! — просияв, радостно воскликнула женщина. — Пойдем быстрее со мной! — и не дав юноше опомниться, схватила его за руку и куда-то потащила сквозь толпу. Торопливо шагая, а временами переходя на бег, они преодолели длинный коридор между рядами, спустились по крутой лестнице вниз и попали в небольшое помещение без окон, метров двадцать в длину, вдоль стен которого выстроилась старая мебель, освобождая середину для свободного движения. — То есть Вы мне хотите сказать, что из всего Союза Вы не нашли ни одного музыканта, способного выйти на сцену перед тысячами зрителей и не упасть при этом в обморок?! — негодовал представительного вида седовласый невысокий мужчина, заложа обе руки за спину под полы своего длинного одеяния, которыми он болтал с самодовольным видом. Рядом с маэстро стояли несколько парней и девушка, они пугливо окинули взглядом дирижера и, чувствуя свой позор, вспыхнули, потом дружно побледнели как полотно и опустили глаза. — Вот, — переводя дыхание, сообщила запыхавшаяся женщина, — я нашла! — подтолкнув Вадима вперед, она победоносно заулыбалась. — Играешь на клавишных? — недоверчиво спросил хормейстер. — У нас пианист неожиданно… заболел. — Звездная болезнь началась? — усмехнулся Самойлов, заметив сидевшего в углу комнаты парня в национальном казачьем костюме. — Но-но! — повысил голос хормейстер. — Разговорчивый слишком! Образование у тебя какое? Хорошо играешь? — Не жалуюсь. Музыкальную школу окончил и профессионально занимаюсь музыкой! — уверенно ответил Вадим. — Профессионально, говоришь? — задумался хормейстер. — А сцены не боишься? — А чего ее бояться? Волков там нет, — Вадим пожал плечами. — А тех, кто на тебя будет смотреть, не боишься? — недоверчиво сощурил глаза хормейстер. — Кого? КГБешников? Так я же не гимн США буду играть… наверное… — Вадим озорно засмеялся. — Храбрец! Ты случайно не казак? — вскинул брови седовласый хормейстер. — А если и казак! — согласился Вадим, ослепительно улыбаясь. — Ну это же замечательно! — хлопнул его по плечу хормейстер. — Держи партитуру и садись за рояль! Репетировать некогда, будем надеяться на удачу! А да, и переоденься! Стенька, отдай свой костюм этому джигиту! — обратился он к худощавому, бледному молодому человеку, все так же уныло сидевшему на стуле. — Да я в своем… — начал было протестовать Вадим. — Куда в своем?! Ополоумел что ли! — прикрикнул пожилой хормейстер. — Только предупреждаю, — вдруг заявил Самойлов, — дико классическое я играть не буду! — Что мне перед тобой на колени встать?! — покраснев от возмущения, выкрикнул хормейстер. — Что утверждено Центральным комитетом КПСС, то и будешь играть! Тоже мне, Рихтер выискался! Торжественная церемония открытия, в которой участвовал сам Леонид Ильич, продлилась 4 часа. Когда загорелся огонь, который ознаменовал старт фестиваля, все делегации, не сговариваясь, повскакивали со своих мест. А с началом концерта трибуны стали петь и подтанцовывать в едином порыве. Ребята кричали слова, которые знал весь мир: «УРА! ДРУЖБА! МОСКВА! ФЕСТИВАЛЬ!» И аплодировали стоя –выступающим, себе, другим участникам, всему миру! Представление началось с артистов оригинального жанра, которые вышли с красивым номером, элементами танца и пантомимы. Молодые люди выступили с вдохновением и задали отличное настроение для всего концерта. Затем на сцене появились ребята из интегрированной театральной студии «Мир», которая работала с молодежью с ограниченными возможностями. Этот этюд получился, пожалуй, самым трогательным в концерте. Следующим номером выступал «Хор Донских казаков». Дирижер этого коллектива, несмотря на небольшой рост, всем своим видом говорил: «Никакой самодеятельности. Я все вам покажу». И действительно, артисты словно растворялись на сцене, а он был гигантом над ними. Вместе с этим коллективом вышел и Вадим, переодетый в черкеску с длинными полами и специальными держателями для патронов на груди, штаны из камуфляжной ткани, высокие кожаные сапоги и пояс для оружия. Он без лишних эмоций сел за рояль. Заиграла музыка. Новоиспеченный казак начал утонченную игру на податливых клавишах инструмента, после чего хор запел: Ой, то не вечер, то не вечер, Мне малым-мало спалось, Мне малым-мало спалось, Ох, да во сне привиделось. Мне малым-мало спалось, Ох, да во сне привиделось…*** В конце выступления, когда артисты уже уходили со сцены, Самойлов не удержался и сыграл попурри из известных композиций, которые ассоциировались со странами участницами фестиваля. По стадиону пронесся гул аплодисментов, зрители щедро отблагодарили хор и пианиста своими овациями. Увидев Вадима на сцене, Лан встал со своего места и сделал шаг вперед, чтобы лучше его рассмотреть. Это была прекрасная юная душа, освещенная искрой таланта, с таким же юным и красивым телом. По коже Аслана волнами побежала дрожь, ладошки вспотели, а во рту пересохло. Ему казалось, что он готов всю жизнь вот так стоять, не отрывая взгляда от лица Вадима, от его изящных рук, легко порхающих по черно-белым клавишам. Этот вид был настолько возбуждающим, что внутри Лана все мурлыкало, бормотало, и визжало от удивительно приятного состояния, связанного с ожиданием чего-то большого чем просто дружба.