Назови меня своим именем

      Наконец, по московским проспектам пошли делегации стран участников. Каждая колонна была по-своему неповторима. Радостные молодые ребята, облаченные в национальные костюмы своих стран, сверкая улыбками, вышагивали по мостовым. — Впечатлений море, нет, океан! — заявил Вадим, собравшейся вокруг него молодежи. — Да, мы столько нового узнали о каждой стране, которая прислала своих представителей! — согласился Лан. — А ты очень красиво играл, Вадим! — восхищенно заявил он. — Да, да! Вадик у нас молодец! — воскликнули все хором. — А ты не боялся ошибиться? — робко спросила Тося. — Вадим Самойлов не ошибается — он импровизирует! Да и кто мог сделать это лучше меня? — его самодовольная улыбка выражала удовлетворенное тщеславие и уверенность от осознания достигнутой цели. — А ты от скромности не умрешь, да? — беззлобно съязвил Степа. — Я буду жить вечно! Цветы и подарки можете оставить в моем номере! — легко парировал Вадим. — Слушайте, товарищи, между мероприятиями у нас около двух часов отдыха, так? То есть мы можем посвятить это время себе! — В общем, да, — кивнул Степа. — Идемте тогда! — сказал Вадим уверенно и легко шагнул вперед. — Куда идем? — поравнявшись с юным «атаманом», уточнил Аслан. — Туда! — неопределенно махнул рукой Вадим. — А потом куда? — Аслану было абсолютно все равно, куда идти, и он задавал вопросы только для того, чтобы поддержать разговор.  — А потом сюда! — усмехнулся Самойлов.  — Ну, теперь более-менее понятно, — сделав умное лицо, Лан невольно усмехнулся. — Вадим, а кто такой Глеб? Ты про него утром говорил, — ему не давала покоя мысль, что, может быть, у этого талантливого юноши есть друг, о котором он думает даже во сне. — Кто? А, Глеб? Это мой брат, а что? — Вадим остановился, пытаясь сориентироваться, где они находится. — Да так, ничего, — облегченно вздохнул Аслан, — младший? Тот, кому ты куклу купил? — Ну да, — кивнул Самойлов. — Слушай, а чего ты ночью кричал? Я даже проснулся! — Вадим бросил на покрасневшего Лана лукавый взгляд, однозначно указывающий на то, что о причине вчерашнего происшествия он если и не знал, то по крайней мере догадывался. — Э-м… — Лан заморгал, неловко улыбнулся, опустил голову и, глядя в асфальт ответил, — кошмары, наверное, снились. — И что ж тебя так напугало-то? Девчонки, поди, гонялись за тобой всю ночь? А ты, оказывается, довольно веселый тип, — хлопнув Лана по плечу, все так же хитро произнес Вадим. — А сначала представлялся мне совсем другим. — тот лишь густо покраснел и отвернулся. Компания студентов остановилась рядом с Красной площадью. Ребята решили просто прогуляться и посмотреть, какие делегации идут в Мавзолей. В очереди у входа было несколько групп из СССР, а за ними стояли представители Японии. Как известно, смена Почетного караула у Мавзолея проходит строго по часам. И как раз настал тот момент, когда солдаты караула совершали свой ритуал. Вадиму стало смешно, когда он увидел, как восторженно округлились от этого зрелища у японцев глаза и стали размером в пол-лица. От восхищения они даже забыли про свои фотоаппараты. Но главное было не это, а то, что когда иностранцы приблизились ко входу в «усыпальницу», они вдруг замерли и стояли несколько минут согнувшись, со склоненной головой. — Обратите внимание, товарищи, — серьезно произнес Самойлов, — на эту дань великого уважения к человеку, который без точки опоры перевернул весь Мир! Товарищу Ленину! На обратном пути Вадим познакомился с несколькими ребятами из Страны восходящего солнца и две группы активистов из разных стран сфотографировались вместе. Японцы даже одолжили советским комсомольцам свой Polaroid. — Француз! Иди, запечатлеем себя на фоне Кремля! — предложил заводила скромно стоящему в стороне Лану. — Вот, держи, на память! — протянул он приятелю мгновенно проявившийся снимок. — К там сказал классик? «Где еще, кроме разве что фотографии, ты пребудешь всегда без морщин, молод, весел, глумлив?..» и что-то там еще… — «…Ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии, » * — подхватил цитату Аслан. — Вот, точно! А кто это сказал? — поинтересовался Вадим. — Не помню, — пожал плечами Аслан. — Бродский, кажется. — Вот это я даю! — балагур со смехом хлопнул себя по лбу, желая показать, что у него есть голова на плечах. — Видишь, я и без твоих книжек все знаю! Аригато! Сайонара, ** товарищи! — вернув фотоаппарат, попрощался он с новыми друзьями. — Тосе кефир, Французу кефир, Степе… — утомившись, ребята решили посидеть в парке и перекусить перед обязательным пунктом программы — посещением выставки на ВДНХ. Для этого Вадим быстро сбегал в магазин. — Спасибо, — поблагодарил Лан.  — Майе… — Тоже кефир, — жеманно произнесла девушка. — Ты же просила молоко, — тряхнув своей длинной челкой, удивился Самойлов. — А теперь хочу кефир. Ужасный характер, да? — хихикая, отозвалась красавица.  — Значит, молоко остаётся мне, — Вадим изогнул бровь и одарил девушку очаровательной улыбкой.  — Угу, — согласилась та, состроив парню глазки. — Можешь взять мой кефир, если хочешь, — буркнул Аслан. От этих переглядок у него пропало настроение и аппетит, — я сыт!

***

— Ты знаешь, я меньшего ожидал от выставки. Довольно удачно. Не все понравилось, конечно но… — решил поделиться своими впечатлениями Аслан с безучастного вида Вадимом, который смотрел не на картины, а всю дорогу пялился на хорошеньких девиц в легких платьицах, как нарочно снующих перед ним вперед-назад. — Ну, а как тебе выставка, Вадим? — он смотрел на своего собеседника сбоку и чуть сзади, прищурившись и сосредоточив взгляд на приоткрытых губах, с которых еще не сорвалось ни слова. — Я плохо разбираюсь в живописи. Нравится — не нравится — вот все, что я могу сказать. А почему нравится, сказать не могу, — честно признался Вадим. –А эта выставка тебе понравилась? — задумавшись, он абсолютно не слышал, о чем так живо рассказывал ему Дудаев. — Интересно. Художник, видно, работяга. Он трудолюбив, однако бездарен, как сапог, — проанализировал увиденные полотна знаток живописи. — Но там же его хвалили, вроде, поздравляли! Говорили, что для него это большая победа! А по-твоему, так этот заслуженный художник СССР — простой мазила? Так что ли? — недоверчиво, с иронией и даже сарказмом спросил Самойлов.  — Зачем же огорчать человека? — откинув назад взлохмаченные ветром волосы, пояснил Лан. — Да, для него это действительно победа. Но для искусства крупное поражение. — Вадим не понимает, что есть элементарные приличия, известные условности, — усмехнулся Степа, — он у нас правдолюб. Любит резать правду-матку! Ну что ж, это совсем неплохое качество. Правда, француз? — Я предпочитаю, чтобы меня называли по имени, — не терпящим возражения голосом сказал Дудаев. — были вещи, дозволенные Вадиму, но непозволительные для других. — Извини, Аслан, — признал свою вину Степан, — так вот, скажи, какие картины тебе вообще нравятся? — Лан! — снова поправил товарища Асланбек. — Чего? — недопонял Степа. — Меня зовут Лан. И никак иначе! — он еще повысил голос, но тут же переключился: — Мне какие картины нравятся? — он вновь задумался. — Мне нравятся такие, где изображены люди. И чем больше они похожи на настоящих, живых людей, тем лучше. Репин нравится, Суриков. — Репин, Суриков, — хмыкнул Вадим, — передвижники! Каменный век! — Какая разница, какой это век, но я знаю, что главное в искусстве! — заявил Лан. — Что же? — снисходительно осведомился Вадим. — Просвети нас! — «Чувства добрые я лирой пробуждал» — вот что, — уверенно ответил Аслан. — Но это сказал Пушкин! — фыркнул Самойлов. — Пушкин тоже каменный век! Он жил 180 лет назад. Дети! В школу собирайтесь, петушок пропел давно! Попроворней одевайтесь, смотрит солнышко в окно! — Задираемся? — нахмурился Асланбек. — Нет, почему же? — улыбнулся Вадим. — Мы уважаем тебя, француз. Ты и в школе, наверное, был всеобщий любимец, утешение для педагогов, родителей и воспитателей. Пай-мальчик. Образцовый! Показательный! Француз, ты у нас образцово-показательный мальчик?! — Вадим оценивающе, но уж слишком небрежно и быстро осмотрел парнишку с головы до ног, скользнул глазами по красным выразительным губам, широким скулам, зацепился взглядом за впадинку на шее, по которой стекала капелька пота, и, видимо, довольный результатом присвистнул, изобразив на лице лукавую ухмылку, после чего полез в карман за сигаретами. — А нельзя без этих глупых шуточек? — сквозь стиснутые зубы попросил Лан, по-детски захлопав мохнатыми ресницами. — Да не злись, француз, — добродушно произнес Вадим, — тем более, что ты прав. Главную задачу искусства определяешь верно. А тебе что больше всего нравится у Пушкина? — Все. У него нет ни одной плохой строчки и ни одной лишней. Даже если это просто посвящение, — вдохновенно заговорил Аслан, — помните? — и глядя в Вадиму в глаза прочитал: — «Прими собранье пёстрых глав, Полусмешных, полупечальных, Простонародных, идеальных, Небрежный плод моих забав. Бессонниц, легких вдохновений, Незрелых и увядших лет. Ума холодных наблюдений И сердца горестных замет»***. Ну что, кто так еще мог сказать? Только Пушкин! — Какой ты умный, Аслан, — удивленно открыв рот, поразилась Майя. — Лан! — снова поправил он, чуть смягчаясь, но при этом даже не глядя на собеседницу. — У-у-у, Дудаев у нас философ! — задрав голову, протянул Степан. — Самойлов, не будь остолопом, уведут девушку! — Не пойму, дурак ты или умный, Степ! — затянувшись сигаретой, недовольно проворчал Вадим. — Причем уже второй раз за сегодня! — Ну что сразу дурак-то?! — обиделся он. — Ладно, забыли, — Вадим махнул рукой. — Я тут подумал, хорошо бы завтра устроить небольшой пикничок. Такая жарища стоит! Едем за город, в лес! Не забудьте взять с собой плавки, а прекрасные сеньориты — купальники!