Назови меня своим именем

И ночь эта Будет богатой, И я Улыбнуться не прочь — Уж бронзовый якорь заката Бросает московская ночь…*

***

      Лан так измотался за день от беготни и массы впечатлений, что буквально падал с ног, он с радостью вернулся в свой номер и, быстро приняв душ, лег в кровать. Вадим, напротив, на удивление был бодр, весел и казалось совсем не знал усталости. — Спишь, француз? — выйдя из ванной, наспех вытершись пушистым полотенцем и в него же завернувшись, поинтересовался Вадим, несмотря на поздний час энергия била из него ключом, — А у меня сна ни в одном глазу! Аслан приоткрыл тяжелые веки — вернулся в реальность из мира снов и невольно улыбнулся тому, как забавно Вадим отжимал рукой длинные мокрые волосы, от него веяло свежим ветром и дождем, а по загорелой спине стекали крупные капли воды. — Представляешь, то место, куда мы завтра поедем, называют подмосковные Альпы. Что ты знаешь про Альпы, а, француз? — поинтересовался Самойлов у полусонного Лана. — А? Да, Альпы… Монахи… Сенбернары… — еле шевеля губами, отозвался тот, пытаясь перебороть навалившуюся на него дрёму. — Что-что? Ха-ха! — Вадим засмеялся звонким счастливым смехом, откидывая голову назад. — При слове Альпы я сразу представляю себе ночь, огоньки свечных фонарей в руках монахов и огромных сенбернаров — сладко зевнув, Аслан закрыл глаза и, мысленно изобразив зимний пейзаж, добавил: — сенбернары разрывают лапами снег и отыскивают замерзающего путника. — У тебя несколько книжное представление об Альпах, — присев на край так и не застеленной с утра кровати, музыкант провел рукой по своей густой шевелюре и, взяв в руки гитару, лежавшую рядом, начал подбирать аккорды, — там не всюду снег. И не всегда снег. Ты имеешь в виду перевалы, а я альпийские луга и долины. — А-а, ну это совсем другое дело, — почти погрузившись в цепкие объятия Морфея, в полусне успел произнести Лан. — Парня в горы тяни — рискни! Не бросай одного его, Пусть он в связке в одной с тобой — Там поймешь, кто такой **… — Вадим еще долго перебирал сруны, пел о горах, море и далеких странах. Его приятный, глубокий, успокаивающий голос убаюкивал и обволакивал, от чего по телу уснувшего Аслана разлилась медовая нега, сладостью волнуя в венах кровь. Он словно парил в невесомости, очутившись в царстве Бога добрых сновидений и необузданных желаний. Он слышал скрипы мачт, стоны корабельных палуб, которые безумная стихия проверяла на прочность. Фрегат бросало, как щепку, но храбрый капитан с модной блестящей от морской воды челкой не дрогнул, победил девятибалльный шторм, спас команду и пассажиров. Волосы цвета черного агата вихрем разлетались в стороны, солнечный зайчик играл на гладкой щеке, путаясь в непослушных завитках возле маленького ушка, вокруг гладкого лба вились тонкие пряди, брови словно полумесяцы изгибались над темными, сверкающими словно христианский ад глазами, и алые губы улыбались застенчиво и немного стыдливо. Вадим пропустил шелковые локоны сквозь свои пальцы, потом поднял подбородок юноши, разглядывая манящую родинку на его щеке и легким горячим прикосновением поцеловал пульсирующую от желания артерию на безупречной шее. — Взволнован? — спросил он у дрожащего всем телом Лана. — Да, — еле слышно прошептал тот. — Ты хочешь почувствовать мои губы на своих? — Вадим провел кончиком языка по контуру нежных губ, почти не касаясь их. Не сумев вымолвить ни слова, Аслан просто кивнул, не отрываясь глядя на мягкие пухлые уста Вадима, созданные лишь для любви и ласк. — Что же ты медлишь? — простонал в отчаяньи нетерпеливый Лан. Внезапно, не сговариваясь, они страстно впились друг в друга губами, едва не задохнувшись в бесконечно-жгучем поцелуе, от которого немеет разум, а после страстных объятий саднит истертое до сукровицы тело. Вадим открыл глаза и вздохнул, заметив, что прильнул губами к подушке, которую жадно прижимал к своей груди. Он поспешно вскочил с постели и помчался напрямик в ванную комнату, где сразу же повернул кран с холодной водой. Он был слишком возбужден, настолько, что внизу у него все горело и было так упруго-твердо, что вздрагивало в такт биению его сердца. Взволнованный Вадим опустил руку, сделал пару движений и почувствовал, как ладонь стала мокрой и липкой от брызнувшей из его плоти влаги. — Вот это сон! — он посмотрел на себя в зеркало и, увидев горевшие огнем щеки, удивленно фыркнул. С помощью душистого мыла и мочалки озадаченный Вадим попытался смыть с себя все следы этого дьявольски-приятного наваждения. Открыв дверь, он увидел стоящего перед ним как перед картиной, Лана, стыдливо поправляющего свои вздыбленные спереди трусы. — Доброе утро, — хрипловато произнес Аслан. — Доброе, — кивнул Самойлов. — Ну, проходи, я уже закончил, — сказав это, он и не подумал отойти в сторону, зайти назад или покинуть помещение, а просто продолжал стоять на пороге. — Может, ты все-таки выйдешь для начала? — одергивая белоснежную майку, выгодно оттеняющую его смуглую бархатистую кожу, спросил Лан, оглядывая наглеца, представшего перед ним в одном полотенце, лихо завязанном на бедрах. — А что такое? — вскинул бровь Вадим. — Места тут достаточно! — он снова осмотрел пристальным взглядом угольно-черные искренние глаза, нежную шею, и чуть припухшие ото сна губы Аслана. Насупившись и откашливаясь, Лан шагнул вперед. Он уже давно понял, что спорить с человеком, который всегда уверен в собственной правоте, бесполезно. Когда их тела соприкоснулись в узком дверном проеме, между ними снова пробежала искра, как и в первый раз, когда они случайно дотронулись друг до друга. Лана окатила волна жара, как только его напряженная в утренней маяте, обтянутая тонкой тканью, плоть вскользь коснулась внушительной выпуклости, плохо скрываемой махровым полотенцем. — Завтракать же пора! — вспомнил Вадим, освободив наконец ванную. — Вот совсем забыл! — снова распахнув дверь, неугомонный юнец протянул Лану его кримпленовую рубашку. — Воротаем тебе, тетка Дарья, коровку!..*** — Можешь оставить эту корову себе, я дарю! — сдержанно ответил Лан. — Тебе она идет больше, чем мне. — Да мне все идет! Но спасибо, — поблагодарил Самойлов. — Вадим, можно мне, наконец, остаться одному?! — не выдержал Аслан, который уже принялся чистить зубы, и пена стекала у него по подбородку. — Мы же не в пионер-лагере, чтобы хором ходить мыться!  — Да не пузырись ты! Ухожу! Видел бы ты сейчас свое лицо! — прыснул от смеха Вадим. — Ты там смотри осторожнее, партия запрещает рукоблудие! — многозначительно усмехнулся он, показав глазами на туго натянувшиеся темно-синие трусы Лана, сквозь которые были хорошо видны очертания его не маленького достоинства. — Ладно, я пошел, догонишь! — сказал балагур. Быстро одевшись, он решительно двинулся к выходу. — Плавки не забудь! — выкрикнул парень уже из коридора — Но что ей до меня! Она была в Париже, ей сам Марсель Марсо чегой-то говорил…**** Здрасте! Все хорошеете, теть Шур?! — Вадим, изобразив галантный жест, приветливо поздоровался с дежурной по этажу старушкой.

***

— …Ныне восстановленный храм предстает в полноте своего первоначального облика подлинным памятником архитектуры, — с воодушевлением рассказывала экскурсовод. Вадим прохаживался перед собором, равнодушно посматривая на культурную ценность. — А почему ты не слушаешь, Вадим? — спросил Лан, отойдя от шумной группы делегатов, переговаривающихся на разных языках. — Рассказы экскурсовода… ну кому они интересны? — Вадим пожал плечами, повернулся, затем запрокинул голову, пытаясь рассмотреть купола собора, похожие на шатер. Рядом остановилась группа итальянцев, гид повествовала им о Храме Василия Блаженного, на что молодые люди цокали языком и о чем-то между собой перешептывались. — А что их так удивило? — поинтересовался Самойлов у переводчицы. — Они восхищаются тем, что в России был царь, который построил такое великолепие, — ответила женщина. — Да и он был не один! — вступил в разговор Лан. Он с улыбкой поведал иностранцам не только о русских царях и династиях, но между делом упомянул и их императоров, начиная с Юлия Цезаря. Итальянцы смотрели на него с искренним уважением. Юный комсомолец удивил гостей своей страны не только дружелюбием и приятной внешностью, но и знаниями. — Лан, ты прекрасный экскурсовод! — признал Степа, одобрительно кивая. Пока ребята общались с представителями страны, воспетой поэтами и художниками, Вадим вернулся к общей группе в происках своего руководителя. — Все, на сегодня с культурой покончено! — сообщил Вадим своим товарищам, гибким неслышным движением пробравшись сквозь толпившихся у памятника архитектуры разношерстных студентов. — У нас есть три часа, чтобы взять на прокат палатки и убраться из города, прежде чем КГБ начнет нас искать! Майя, Тося, Степка, скорее! Француз, заканчивай ликбез! — Как тебе удалось отпроситься? — удивился Степан. — Легко! Я сказал, что мы идем в библиотеку повышать свою грамотность! — усмехнулся Самойлов. — Ладно, ну так вот, о деле: прочь из Москвы! — его живое открытое лицо, общительность и залихватски причесанные волосы заставляли людей думать, что он чист, нежен и добр, чем он охотно пользовался.

***

— Девушка-красавица, а куда идет этот трамвай? — запрыгнув на приступку уличного поезда, спросил Вадим, заглянув в кабину вагоновожатого. — По проспекту Мира от ВДНХ до Рижского вокзала и дальше по улицам Трифоновская и Гиляровского, — приветливо ответила милая девушка в красной косынке, с интересом просмотрев на стройного краснощекого холеного парня с красивым породистым лицом и ослепительной улыбкой. — Спасибо! Нам как раз подходит! Ребята, запрыгивайте! — скомандовал Вадим друзьям, скромно стоящим на тротуаре с походными рюкзаками, взятыми напрокат несколько минут назад. — Вадим, ты знаешь, мне кажется, что вот так убежать — это не хорошо! — Лан до конца не понимал, а вернее, не мог для себе внятно сформулировать, почему они должны следовать общим правилам, но идти в противоположном направлении точно казалось ему плохой идеей. — Я думаю, еще не поздно вернуться. Давайте выйдем на следующей остановке? — Фух, — вздохнул Самойлов, вытирая пот с лица, — как много интересного ты говоришь! Как жаль, что это меня мало интересует! Ты всю жизнь будешь плясать под чужую дудку и делать только то, что тебе говорят? Ты похож на маленького мальчика! — последнее слово он произнес с явной издевкой, что его собеседнику довольно сильно резануло слух. — А ты похож на того, кто всегда попадает в истории. Это по тебе сразу видно. С первого взгляда! — фыркнул Аслан, стараясь не вестись на провокацию. — Струсил? — в густо-карих, чуть прищуренных глазах Вадима с вызовом замелькали огоньки, дуги бровей слегка дернулись, а мягкие губы тронула насмешливая улыбка. — Тогда выходи! Я даже могу лично для тебя дернуть стоп-кран, раз ты из пугливых! — Я не трус! Возьми свои слова назад! — Лан встряхнул кудрями, расправил плечи и, выгибая грудь, дерзко взглянул на Вадима. — Нет, вы только посмотрите на него! Это не француз, а конек-горбунок какой-то! — в модных джинсах, яркой футболке, которая прекрасную подчеркивала фигуру, и со снисходительной улыбкой, Самойлов вполне походил на удачливого артиста. — Ребята не ругайтесь! — примирительно попросила Тося. — Мы же едем на природу, зачем портить себе и людям настроение?!

***

      Электричка Москва-Шаховская отправилась с Рижского вокзала с небольшим опозданием. Народу в вагоне было много, от шума слегка закладывало уши. А рядом с компанией студентов кто-то все время ругался, выражая недовольство, что поезд долго не трогается. И вот объявили, что двери закрываются. — Наконец-то! — прогундосил некто. — …А я тебе говорю Палыч, что язва желудка лучше! — сказал старичок рыболов своему приятелю. — Да не согласен я, Михалыч, — возразил тот, — лучше уж язва двенадцатиперстной кишки! — Бедняги, дожить до такого разговора! — посочувствовал Вадим. — Хотя смешно… — Пресли — певец номер один, — настаивал Степа. — Ну, а Брубек — пианист номер один, Армстронг — труба номер один, — парировал Аслан. — Да, нельзя быть успешным во всем, — согласился Степан. — Почему же нельзя? — присоединился к разговору вернувшийся из тамбура Вадим. От него пахло сигаретами — этот запах почему-то волновал Лана и он сосредоточился на прекрасной подмосковной природе, пестреющей за окном. — Для талантливого человека нет ничего невозможного! — Если долго верить в то, что ты талалив, то в конце концов и станешь талантливым, — с иронией произнес Степан. — Талант — это вера в себя, в свою силу! — заявил Самойлов. — А ты что занимаешься музыкой, что берешься рассуждать? — Сестра у меня учится в музыкальной школе, долбит на пианине по восемь часов в день, — признался Степа. — Сколько твоей сестре лет? — поинтересовался Вадим. — Десять. — Хорошо играет? — уточнил Вадим. — Да, она хочет поступать в консерваторию. — Упорная, — похвалил Самойлов, — знаешь, тщеславие, как и честолюбие — далеко не плохие чувства. Они двигают… — он вдруг запнулся, засмотревшись на одухотворенное лицо Лана, который поражал своей отрешенностью. — Куда двигают? — не понял Степан. — Вперед и выше. Понял? — настойчиво поучал Вадим. — Ладно, вещай дальше, — тряхнул своими бесцветными тонкими волосами Степан, сделав умный вид. — Ты любишь ездить в дальних поездах, Тося? — заскучав от непонятных ей разговоров, поинтересовалась Майя у рядом сидящей девушки. — Я очень люблю. Особенно люблю возвращаться. Когда возвращаешься, кажется, что прошло сто лет и в твоем городе уже всe изменилось, даже люди другие живут. А выйдешь на платформу, оказывается, всe то же, те же улицы, дома. И во дворе никто не заметил твоего отсутствия. Все смотрят на тебя так, как будто ты и не уезжал вовсе. — Но мы не на поезде дального следования и вернемся уже завтра, — поправила ее Тося, — что там измениться может? Хотя суматоха, наверное, поднимется… — Вот, француз, в прошлый раз ты говорил о добрых чувствах. Чувства добрые я лирой пробуждал, так? — не обращая внимание на девичью болтовню, снова заговорил Вадим.  — Это сказал не я. Это сказал Пушкин, — заверил его Лан. — Лан знает только Пушкина. Больше никого не признает, — констатировал Степан. — Ну что ж, знать Пушкина — это уже не мало. Это свидетельство хорошего литературного вкуса. И это я в тебе, француз, тоже очень ценю, — ободрительно кивнул Вадим, заметив, что взгляд красивых распахнутых глаз Лана был задумчиво устремлен вдаль, сквозь мелькающие за окном деревья, растущие вдоль дороги и линии электропередач, словно он внимательно высматривал что-то. — Но хочу тебе сказать: самые добрые чувства — это дружба и любовь! — он взял гитару в руки и бережно обнял ее словно девушку. Струны задрожали, издавая ласковые звуки. Понимаешь, это странно, очень странно, Но такой уж я законченный чудак. Я гоняюсь, я гоняюсь за туманом, И с собою мне не справиться никак. Люди сосланы делами, люди едут за деньгами, Убегают от обид и от тоски. А я еду, а я еду за туманом, За туманом и за запахом тайги…*****