когда кошачьи следы приводят к любви

Какая-то часть Джерарда упрямо хочет верить, что он идёт на свидание, а не на обычный, заурядный ужин у своего соседа, чтобы просто познакомиться поближе. Фрэнк, конечно, наверняка просто ищет друзей, потому что переехал недавно и живёт вроде как один, но из-за этого Джерарду ещё сильнее хочется понравиться ему. Конечно же, было бы очень здорово собираться вместе, играть в приставку и пить пиво вечерами, но, знаете, было бы куда лучше, если бы Джерард при этом мог обнимать Фрэнка за талию и перебирать его очаровательно вьющиеся у затылка волосы. Не то чтобы Джерард жаждал любви, он просто… чёрт возьми, он просто жаждал любви, вот и всё. Последние его отношения закончились три года назад, и, если ему не изменяет память, он всё ещё способен отличать дружеские посиделки от свидания. В конце концов, разве Фрэнк улыбался бы так, как он улыбался, когда приглашал его? — Ну, что, как я выгляжу? — спрашивает Джерард, стоя перед зеркалом. Плюшечка сидит рядом с ним, прямо на туалетном столике, и внимательно смотрит на него, немного склонив мордочку набок. Её хвост, которым она как заведённая машет, задевает флакон с французским парфюмом, и Джерард широко улыбается, восклицая громкое: «Точно!» Он наносит немного парфюма на шею так, чтобы запах не был навязчивым, но всё равно чувствовался при более тесном контакте, и последний раз смотрит на часы. Он берёт кошку на руки, наконец готовый выходить. Фрэнк широко улыбается, когда смотрит в глазок и видит милую кошачью мордочку с розовым носиком. — Привет, — здоровается он, наблюдая, как улыбка почему-то медленно сползает с лица Джерарда. — Я рад, что вы пришли. Фрэнк, кажется, только что вышел из душа, потому что с его волос стекают капли воды, и Джерард не может не расстроиться. Если он совсем не готовился, значит, вряд ли это можно назвать свиданием. Все ведь готовятся перед свиданием, так? А кто готовится перед дружескими посиделками? Верно, никто. — Спасибо, что пригласил, — как можно сдержаннее произносит Джерард. Он проходит в прихожую и отпускает Плюшечку, которая уже давно стремится высвободиться из его рук. — Оу, ты весь в шерсти, — хихикает Фрэнк и неожиданно принимается гладить грудь Джерарда, чтобы смахнуть белые волоски, оставшиеся на его чёрной футболке. — Так-то лучше, пошли, — буднично продолжает он, совсем не обращая внимания на встревоженность и смущение своего соседа. — Если честно, я терпеть не могу есть на кухне. Не знаю, это неудобно. Локти постоянно упираются в стол, движения ограничены стулом. Ты же не против, если мы будем в гостиной? — О, хорошо. Джерард кивает, но Фрэнку, видимо, не очень нужно было его «я не против», потому что, когда они заходят в гостиную, низенький журнальный столик уже накрыт. — Не знаю, какие Плюшечка любит, поэтому взял несколько, — говорит Фрэнк, демонстрируя баночки с паштетом для котов, из-за чего Джерард не может не умильнуться. — Кстати, у меня кота нет, так что тебе придётся забрать их домой. — Я не против. Плюшечка ест больше меня, я не шучу. Я бросил курить, чтобы у меня оставались деньги на корм для неё. Фрэнк тихо смеётся, заваливаясь в кресло. — Ну, считай, что она спасла тебя от миллиона заболеваний, вызываемых курением, и ты должен её благодарить. Джерард хихикает и садится в кресло напротив, и Плюшечка, не долго думая, запрыгивает на его колени. На столе нет ничего, что значило бы, что это свидание. Ни шампанского или вина, ни большой тарелки спагетти с фрикадельками, как в мультфильме «Леди и Бродяга», или вазочки со сливочным пломбиром. — Вообще-то, я не самый лучший повар, но лазанья у меня действительно неплохо получается. Будешь пиво? Что ж, Фрэнк либо отвратителен в свиданиях, либо это действительно просто дружеские посиделки. Джерард принимает бутылку из его рук, недолго касаясь его ладони пальцами, и делает пару глотков, уже не заботясь о том, как от него будет пахнуть. Лазанья и впрямь оказывается очень вкусной, но, когда Джерард говорит это Фрэнку, тот лишь отмахивается, объясняя это итальянскими корнями, в ДНК которых встроено умение готовить лазанью с рождения. Они недолго поддерживают формальный диалог, потягивая пиво, и выясняется, что Фрэнк переехал сюда лишь месяц назад и что он давно об этом мечтал. В конце концов, они сходятся на том, что города перестали быть пригодными для жизни из-за пыли, мусора и отсутствия звёзд. Джерард рассказывает о том, что он художник и организует выставки, а к шестидесяти планирует устроиться искусствоведом в какой-нибудь художественный музей, чтобы рассказы о картинах перестали быть нудными. — Караваджо рисовал библейские мотивы, и всем кажется это скучным, поэтому они даже не пытаются узнать что-то о нём. Он всю жизнь скрывался от полиции, убил человека и, скорее всего, был геем. Кто-нибудь ожидает такое от человека, который рисовал Иисуса? Фрэнк делится тем, что он звукооператор, и просит не путать это со звукорежиссёром. — Звукорежиссёр — это про театр. А звукооператор — это кинематограф. Пару лет я был укладчиком текста, но это такая невыносимая работа. Ну, зато теперь я знаю тысячу ненужных мне синонимов к разным словам. Спустя два часа, когда минует четвёртая бутылка пива, Фрэнк неожиданно оставляет Джерарда одного, скрываясь на кухне. Он возвращается обратно с двумя блюдцами, на которых лежат маленькие кусочки шоколадного брауни, и загадочно-возбуждённо улыбается. — Джерард? Джерард лениво переводит на него взгляд. Его щёки успели порозоветь из-за духоты и выпитого пива, но ему совершенно точно не хочется уходить домой. — Джи. Хочу, чтобы ты звал меня Джи. Фрэнк хмыкает и возвращается в своё кресло. На его лице застывает самая восхитительная и симпатичная улыбка, когда он смотрит на пальцы Джерарда, которыми он медленно гладит спящую на нём кошку, и ему хочется, чтобы с ним происходило то же самое прямо сейчас. — Джи, — произносит он так, словно пробует это имя на вкус, и кивает. — Что ты думаешь насчёт брауни… с травкой? Даже если это и не свидание, это всё равно самая лучшая дружеская встреча, которая была у Джерарда, несмотря на то, как мало они с Фрэнком знают друг друга. Поэтому он спокойно соглашается и берёт кусочек шоколадно-конопляного пирога с блюдца. Фрэнк смотрит за тем, как он пробует выпечку, прикрыв глаза, и как несколько крошек падают вниз, скатываясь в складочки на футболке, гораздо большей по размеру. Очаровательно. Фрэнку нравится смотреть на всё происходящее вокруг так, будто его глаза — это камера. Сейчас он бы действительно многое отдал, чтобы его глаза умели фотографировать, потому что Джерард выглядит чертовски привлекательно со своими маленькими, причудливыми манерными особенностями, которые, Фрэнк уверен, никто другой никогда прежде не замечал. Он держит бутылку пива так, будто это дорогое грушевое шампанское, и непрестанно поправляет свои волосы. Кажется, что его чудесный длинный нос смотрит туда же, куда и глаза, когда он внимательно изучает что-то своим взглядом. В какой-то момент Фрэнку даже становится неловко, потому что он думает, что Джерард уже миллион раз изменил интерьер его дома в своей голове. Он похож на героя французского кино старой волны, утончённого и драматичного, но вместе с тем на неопытного подростка, который неделю назад украл вино из бабушкиного погреба и теперь жутко смущён из-за этого. — Думаю, без травы он не был бы таким вкусным, — жуя, бубнит Фрэнк, когда ему наконец удаётся отвлечься от своих мыслей. Джерард лишь издаёт тихий смешок и качает головой. Он улыбается, и из-за этого его щёки кажутся ещё более румяными. — Перестань. Ты хорошо готовишь. — Нет, нет. Я имею в виду, что из-за марихуаны повышается чувствительность вкусовых рецепторов, и еда кажется намного вкуснее, чем до этого, — объясняет Фрэнк, чтобы не казаться самокритичным занудой. — Тебе не кажется, что ты знаешь слишком много дурацких бесполезных фактов? — шутит Джерард и смеётся, вовсе не пытаясь обидеть Фрэнка. У него буквально на лице написано, что он очарован им и его дурацкими бесполезными фактами, в тот момент, когда он смотрит на Фрэнка своими блестящими глазами. Спустя час комната наполняется свежим июньским воздухом, беспричинным громким смехом и музыкой прямиком из шестидесятых. Джерард безостановочно смеётся, из-за чего его живот постоянно содрогается, и Плюшечка больше не в состоянии это терпеть. Она перебирается на подоконник, чуть не свалив цветок в горшке, который мама Фрэнка оставила на его попечение, и засыпает прямо там. Фрэнк поднимается со своего места, чтобы переключить песню, но Джерард, который уже успел завалиться на диван, хватает его за руку с твёрдым намерением остановить. — Это моя любимая! — кричит он слишком громко и начинает подпевать: — …закрой глаза, и я поцелую тебя. — Правда? — вскинув брови, спрашивает Фрэнк, не обращая никакого внимания на лирику песни. Джерард звонко смеётся, но, кажется, Фрэнк совсем не шутит. Он подается вперёд и робко заглядывает в его глаза, не давая тем самым смущённо отвести взгляд, потому что это будет значить, что Джерард не хочет его поцеловать. А он между прочим половину вечера смотрит на его губы, желая сделать только две вещи: поцеловать их, а после нарисовать. — Правда, — шепчет он так, что Фрэнк может поймать это слово губами. Он прикрывает глаза, и Джерард осторожно целует его, в следующую же секунду чувствуя тяжесть тела на своих бёдрах. Фрэнк целуется медленно и вдумчиво, и Джерарду кажется, будто вокруг них кружатся сотни маленьких светлячков. Музыка становится тише вместе с тем, как поцелуи становятся громче и эмоциональнее. Голова Фрэнка слегка наклонена вбок, и он, ласково улыбаясь, проводит носом по щеке Джерарда прежде, чем отстраниться: — Потрясающий парфюм, Джи. — Вау, — поражённо выдыхает Джерард, заставляя Фрэнка хихикнуть. — Вообще-то, у меня не было планов влюбляться на этой неделе, но, кажется, у меня нет выбора.