colors

- тебе звонила суран, - встречает его с порога хосок. в ванной – в их ванной – шумит вода, но юнги не считает это самым важным на данный момент. он судорожно шарит по карманам заляпанных какими-то пятнами шорт, пока хосок, посвистывая себе под нос, скрывается за дверью балкона. он отбрасывает помявшуюся пачку сигарет, зажигалку оставляет на месте и выуживает наконец телефон. половина экрана разбита – трещина расползается от левого нижнего угла к верхнему, и смотрится это достаточно эстетично. огонёк мигает, оповещая, что у абонента есть непрочитанные сообщения или непринятые звонки. пальцы липкие и дрожащие, непослушные совсем – юнги сглатывает, прежде чем с третьей попытки разблокировать телефон. действительно, суран – пятнадцать пропущенных ни с того ни с сего, парочка сообщений, и всё это немым укором на душе. - чёрт, - выдыхает юнги. звонить не хочется, потому что придётся объясняться. «привет, милая, я не брал трубку, потому что чуть не трахнул одного горячего паренька в подворотне, с которым мы знакомы три дня? кстати, как дела у холи, ты хорошо его кормишь?» юнги практически стыдно. ключевое тут именно что «практически», потому за четыре года лжи скопилось слишком много, чтобы сожалеть о каждом нечестном слове. так, чтобы с парнем, чтобы близость и поцелуи чуть ли не до утра, чтобы греться о кожу в плюс тридцать и хотеть ещё ближе, - да, впервые. но всё бывает однажды. даже такие низкие его поступки. - суран? – хрипит он в трубку, усаживаясь на заправленную со вчерашнего дня кровать. они с чимином всю ночь гуляли по пустынным улочкам. держались за руки, как малолетки, пак смеялся своим детским смехом и оставлял поцелуи украдкой на губах, а юнги всё лез потрогать веснушки-галактики, попробовать на вкус молочную кожу и улыбался, как дурак несмешным, но искренним шуткам. - оппа, - раздаётся на том конце мира; мин практически не слышит девушку за бессвязным потоком мыслей. – ты здоров? - всё хорошо, - усмехается юнги, потому что нет, не хорошо, но его, почему-то, устраивает. – ты что-то хотела? столько раз звонила. - просто поговорить, - девушка мнётся и звучит как-то расстроенно. – мы давно не разговаривали. - я набирал тебя два дня назад, тут большой роуминг. - да, но… юнги закатывает глаза – она вот вроде старше, но ведёт себя, словно обделённый вниманием ребёнок. вслух он, естественно, не говорит, просто вздыхает достаточно тяжело. настроения выяснять отношения нет совсем. - суран, мы уже обсуждали: я уехал на девять дней. на девять. это не так много. семь из них уже прошли – осталось два. - шесть, - шепчет девушка. – не считай сегодняшний – у тебя утро. - не так важно. суран молчит, дышит немного загнанно, будто расплачется сейчас, и юнги сникает весь. дура. и он тупорылый дурак. - я не выспался, извини, - бурчит он неохотно. спать хочется, но не так, чтобы испортить весь день. – всю ночь с хосоком по пляжу гуляли. - с хосоком, как же, - смеётся суран, и юнги даже удивляется немного. – нашёл там себе какую-нибудь красотку и водишь по ресторанам, пока я тут одна дома сижу. «нашёл, но не красотку, - думает мин, заваливаясь на мягкие подушки. – и не по ресторанам, а в золотом песке и аквамариновом море, к бархату неба и скрипу качель». улыбка сама ползёт на лицо – он просто не в состояние избавится от неё, рукой сжимая белоснежный пододеяльник – маленькая, аккуратная ладошка призрачно всё ещё в его. - кто в здравом уме захочет водить хосока по ресторанам? – бормочет юнги себе под нос; суран искажённо смеётся через динамик, и это кажется таким неправильным, ненастоящим. - я бы сводил. парень перед ним в одном полотенце; у него нет кубиков пресса – капли стекают по подтянутому, с намёком на небольшой животик телу, зато ярко-голубые, мокрые волосы бросаются в глаза сразу. полотенце неровно и ненадёжно висит на бёдрах – юнги нравится, но он отворачивается от греха подальше. - я позвоню позже, возможно, перед посадкой, - говорит он затихшей суран. – тут, кажется, нашёлся желающий покормить хорса за свой счёт. - люблю тебя, - отвечает суран. юнги нажимает на сброс и смотрит на красивого парня. - чимин не ночевал сегодня дома, - смотрит тот с укором, но улыбается при этом по-лисьи хитро. - ты, я думаю, тоже. они пялятся друг на друга оценивающе, как будто решая, стоит ли вести диалог дальше, или сразу же послать куда подальше. - ты какой-то дрищ, - подводит итог собеседник. – да ещё и с девушкой. - на себя бы посмотрел. никто не идеален. - о, ну я бы поспорил. юнги встаёт с постели, рыщет в шкафу, который не открывал с самого заселения, и бросает в парня фирменным халатом: - прикройся, смотреть тошно. тот смеётся – юнги узнаёт басовитые ночные нотки и улыбается в ответ – и показывает язык: - скажи хосоку, что я ещё позанимаю вашу ванную, а потом он может меня проводить. мин кивает, поигрывая бровями, - незнакомец скрывается в коридорчике, хлопает дверью и запирается на замок. на балконе по-утреннему свежо и стыло, юнги обхватывает себя руками за плечи и присаживается на плетённое кресло. хосок курит: затягивается неспешно, с расстановкой, чтобы насладиться процессом, и выдыхает так же, закрыв глаза; тонкая сигарета в изящных пальцах смотрится странно привлекательно. - скажи, хён. только правду, ладно? ты ведь не любишь её. – он не спрашивает – утверждает, качает головой потерянно и застывает, глядя на зарождающийся рассвет. солнце золотит водную гладь, лениво показываясь на горизонте, и всё становится окрашено неловко-жёлтым, оранжево-красным и бледно-белым, словно художник случайно пролил краски и не стал ничего исправлять. - люблю, - говорит юнги и не врёт. – не так, но люблю. хосока тоже подкрашивают лучи – ложатся неровными тенями, подсвечивая мешки под глазами и острые в бликах скулы , - и выглядит он болезненно, нездорово с этой тлеющей сигаретой в тонких пальцах. - и я любил. и сейчас, наверное, тоже люблю. юнги молчит – нечего сказать на обнажённые слова, просто вырывает из опущенных рук никотиновую палочку и сам затягивается до влаги и глухого кашля. - а этот, - наконец спрашивает мин каркающее хрипло, - как его там… - тэхён. - этот тэхён, - соглашается старший, - тоже… обманываешь его? на хосоке лица нет, когда он поворачивается к юнги завораживающе медленно, плавно, но со скрытой агрессией, которую увидеть может только лучший друг. - с тэхёном не так, как с суран. - в каком смысле? - легко. с бабочками и подкашивающимися коленками. словно первый проведённый рассвет. босиком по утренней росе и ладонями к заходящему солнцу, - хосок улыбается блекло, устало, но искренне. - с ним не больно. и хочется всего и сразу. юнги наблюдает за рассыпчатыми, зыбкими тенями деревьев и слушает плеск волн – море сегодня дикое, не желающее подчиниться и приласкать. он тянется к хосоку и сжимает холодную ладонь своей, на удивление, тёплой и согревающей. подносит её к губам и целует замёрзшие в плюс двадцать костяшки. хосок плачет беззвучно. его тело трясётся мелкой дрожью, а слёзы молчаливым укором скатываются прозрачными дорожками по впалым щекам. юнги встаёт и садится перед ним, обнимая колени, прижимаясь щекой и тоже стараясь не расплакаться. - прости меня, если сможешь. хосок гладит его по голове неслушающимися руками и всхлипывает часто, рвано и до боли громко в тишине утра. юнги не удивлён, что даже в такой ситуации утешать приходится его, и чон почему-то это делает. тэхён наблюдает из-за занавески – мин видит поджатые губы и угрозу в карих глазах, когда они встречаются взглядами. тактично не лезет, понимает – личное, но весь его вид так и говорит: неверное слово ли, движение, и одним заклятым врагом в твоей жизни больше, хён. хосок будто чувствует, что за ними наблюдают: берёт себя в руки практически мгновенно, утираясь подолом футболки, и сразу как-то сиять начинает вместе с просочившимся наконец в их закуток солнечным светом. - давно уже, юнги. мы же лучшие друзья навсегда, правда ведь? юнги согласно мычит в ответ, пока сердце обливается кровью от честного ответа. заслужил ли он такого? определённо нет. - меня там ждут, я обещал довести до соседнего отеля одного милого мальчика, - хосок влюблёно улыбается и треплет юнги по плечу; тот отползает, приваливаясь к балконной перегородке, и опустошённо кивает в ответ: - тэхён просил напомнить. - уже познакомились? – губы хосока забавно округляются, когда он оборачивается и видит качающуюся занавеску. - не то чтобы познакомились, - тянет юнги лениво и не успевает скрыть зевок, - но мысленно сожрать меня он успел раза три, не меньше. хосок понимающе лыбится ( что-то вроде «узнаю его, да, он может») и, уже отодвигая дверь, желает спокойной ночи. - выспись, хён. - а ты перестань брать мои сигареты без спроса, - цедит юнги сквозь зажатый между зубов белый фильтр. – и не задерживайся: мал ещё слишком, чтобы с какими-то мальчиками… - … тэхёном, хён. - с какими-то тэхёнами по утрам зажиматься. чон смеётся и отмахивается, когда тот самый голубой (во всех смыслах, между прочим) тэхён затягивает его в прохладный номер, на прощание смерив сидящего старшего полупрезрительным взглядом. юнги наблюдает за вьющимся вверх дымом, который растворяется практически моментально, докуривает одну сигарету, а потом достаёт другую. за его спиной разгорается яркий рассвет.

***

юнги сегодня гуляет по пристани. море неспокойное, дикое, а небо сереет блёклым пятном перед глазами, удавится хочется. отвратительно трезвая голова с отвратительно трезвыми мыслями начинает тихонечко раздражать. у юнги приступ ностальгии – время меланхолии и депрессии. он думает о сеуле. о том, как первый раз туда приехал, в этот шумный, великолепный город страстей и возможностей. у него за спиной висел рюкзак без ничего – болтался пустой тряпкой с парой вещей и тонким кошельком, а он всё смотрел и вдыхал сеул и не мог наглядеться. дрожащая подростковая совсем рука отсчитывала первые деньги – написал песню, пока на работу официально не устроился, и первая купленная на честно заработанные бутылка соджу. страшно было тогда, когда делался первый глоток – обжигало и кружило, почву из под ног выбивало. зато потом какой восторг – собственная съёмная квартира после официальной зарплаты и маленький, переносной синтезатор в самом уголке, чтобы спрятать, утаить ото всех, как тайну. хосок кричал ему в трубку, чтобы готовил жильё для нового соседа, а юнги всё не мог понять, куда делся целый год – год работы и кутежей, ненаписанных песен и прожженных в мареве забытья ночей. потому и появилась она. хрупкая, нежная и совсем-совсем одинокая, нашедшая его в очередной подворотне, потому что хосок опять не уследил за хёном. улыбчивая, честная и как будто фарфоровая, окружившая его лаской и заботой, не дающая ему скатиться ещё ниже. суран была спасением. юнги уцепился за неё, как за последнюю надежду – надежду на нормальную жизнь после смерти брата. она вытаскивала его постепенно и всё смеялась, приговаривая, что ничего ещё не закончено. читала ему дурацкие статьи, которые он терпеть не мог, покупала кофе, когда он засиживался допоздна за неудавшейся строчкой. просто была рядом, когда юнги нуждался в крепкой руке. хосокову руку кусать было привычно, хотя и била она его правдой в лицо часто, болезненно, но безрезультатно. а вот ручку суран жалко было – она и гладила по голове, и кормила, когда нужно, да и вообще вся такая тонкая просвечивала, что невольно страх закрадывался. непонятно почему она влюбилась в такого ублюдка, как юнги, - он ещё при ней спал с парнями и девушками, а она принимала его после очередного похождения с влюблёнными глазами и стелила у окна, чтобы было видно небо. ещё более непонятно было то, что юнги предложил ей отношения. суран была красавицей, но он не любил её в том самом плане, в каком она жаждала взять его себе. она являлась прекрасной сестрой, может, в каком-то роде матерью тоже неплохой, но хосок всё нудел над ухом про неё, и юнги не выдержал. нет, хосок виноват не был – он был влюблён, а мин просто всё ещё оставался мудаком, который приревновал нелюбимую девушку к лучшему другу. хер его знает, почему хосок его просто не убил, но, видимо, их дружбу он ценил больше. у них был секс – за четыре года его не быть не могло, но для юнги это оставалось самой ужасной пыткой за его ложь. видеть, как она стонет под ним, как извивается, прося о большем, – мин готов был сжечь сам себя от ненависти к происходящему. всё это было неправильно. всё от начала и до конца. раскаты грома вырывают его из чертогов мыслей, но юнги не двигается с места. доски под ним влажные и ребристые, неудобные жутко, но он всё равно садится, обнимая костлявые колени руками. - что ты сделал со своей жизнью, идиот? – шепчет он приглушённо. – мало того, что мать одну оставил, так ещё и дуришь любимых людей. дождь начинает барабанить с первой горячей слезой – держать в себе оказывается невероятно больно и ненадёжно. юнги ревёт, словно ребёнок, но ему не стыдно совершенно – плакать нормально, потому что он тоже человек. его баюкают в мягких объятиях – юнги вообще сначала кажется, что на нервной почве у него начались галлюцинации, но всё равно доверчиво жмётся. - мне не нравится, когда ты плачешь, - чимин сжимает его сильнее. – твоя улыбка намного красивее слёз. юнги всхлипывает с надрывом, тычется обратно в колени, пока пак укрывает его своим телом, согревая. - уйди, дурной, - глухо выдаёт юнги, жадно пытаясь восстановить сбившееся дыхание. – холодно же, заболеешь. - я горячий, на мне дождик испаряется, - смеётся чимин. сразу легче от этого смеха становится. – а вот тебе… - первый раз как будто. чимин тянет его на себя – они меняются позициями, и это возмутительно неправильно. но чужие губы сцеловывают горькую влагу с уголков глаз, и тепло так, и совсем не хочется что-то менять. - так-то лучше, - довольно жмурится чимин от больших капель – дождь бьёт ему в лицо всё сильнее и сильнее, он отфыркивается смешно и недовольно. юнги не может не улыбнуться. - на каком свидании ты спишь? – неожиданно спрашивает юнги. - на пятом, - теряется чимин. – ну, я так думаю. обычно я не считаю. а что? - просто думаю, как нам избежать нашей пятой встречи. младший молчит; ураган на фоне набирает обороты, поливая их морской и дождевой водой, но мину комфортно – он будто в детство вернулся, когда от нужных объятий нестрашно совсем. - значит, я буду более настойчивым, и мы перестанем видеться только ночью, - выдыхает чимин. юнги целует его болезненно, до крови, и опять начинает реветь в поцелуй. чимин ласкает его спину, языком проходясь по податливым губам, забирает на себя часть рыданий, а потом мурлыкает под нос детскую песенку, укачивая выбившегося из сил мина. - опять хосок подослал? – вырывается резко и искажённо как-то. - нет. в этот раз сам нашёл. - ты волшебный, - юнги тянется за невесомым поцелуем, потому что так спокойнее. - говорил уже, хён, - смеётся мелкий в лёгкий чмок и зацеловывает бледное лицо с огромными покрасневшими глазами. - да. хоть в чём-то я не вру. чимин с расспросами не лезет, просто заглядывает в душу и без слов старается понять, пока юнги обнажившийся весь, беззащитный и слабый. - потом расскажешь, хён. а пока мы идём сушиться. пак поднимает его с необычайной лёгкостью и несёт куда-то. юнги не смотрит: утыкается в шею и дышит загнанно, стараясь избавиться от остатков истерики. от кожи всё так же пахнет сухим теплом, хотя они сейчас промокшие до нитки. рука парня обнимает его, прижимая ближе, и впервые юнги чувствует правильность того, что сейчас происходит.