colors

у них ещё целый день и короткая ночь на гавайях. обычно юнги встаёт пораньше и идёт на море – целый день сидит на пляже, наблюдая за водной гладью, изредка купается, греется на солнце, а ночью запоминает звёздное небо и прощается до следующего раза. хосок всегда с ним: безмолвной тенью следует, не мешая созерцать, улыбается грустно, но с ярким огоньком в глазах, и хлопает его по плечу, когда совсем становится невмоготу. сейчас делать не хочется ничего. юнги закутывается в простынь поплотнее, убегая от ласковых солнечных лучей, жмурится, чувствуя неприятную болезненную резь, и просто лежит без движения. ближе к полудню хосок не выдерживает: залезает в потрёпанный мини-бар за бутылкой холодной воды и уходит на балкон. весь он какой-то ненастоящий – юнги краем глаза видит, как тот, ссутулившись, опирается о балконное стекло и смотрит в никуда. солнце играет с его каштановыми волосами, но и они потухшие, неживые, как и сам парень. так проходит весь день. где-то к двум юнги не выдерживает, заматывается в простынь чуть ли не с головой, хватает ещё одну и идёт к младшему. тот не реагирует, только призрачно улыбается уголком губ, когда его плечи и макушку прикрывают тканью, чтобы не напекло. молчать тяжело, но говорить ещё сложнее. юнги пару раз порывается что-то сказать, но во рту сухо, горло першит, и плакать почему-то хочется. когда наступает закат, горизонт горит. небо будто разъедает огонь, окрашивая в нестерпимо алый и режущий глаза оранжевый, и хосок, кажется, сгорает вместе с ним. у него больше нет слёз на глазах, только вот юнги видит, как мокро в его душе даже сквозь закрытый, пустой взгляд. и никакой закатный пожар не может его высушить, только расплавить ещё больше. юнги подползает ближе, садится рядом и насильно тянет на себя. хосок вяло сопротивляется, только больше запутываясь в простыне, и старший укладывает его на свои костлявые колени, мягко перебирая волосы. младшего это всегда успокаивает, но, видимо, не в этот раз: он весь сжимается, превращаясь в маленького мальчишку с впервые разбитой коленкой, которому нестерпимо больно и страшно, но плакать он не может, потому что папа не раз повторял: не по-мужски. только вот всё серьёзнее, чем разбитая коленка и гордость. юнги повторяет то, что говорил сам себе совсем недавно: - плакать нормально, хосок. тот не подаёт признаков жизни, но юнги и так всё понимает. слёзы кончились ещё вчера, пока он давился всхлипами в подушку, а всё потому, что хосок совсем несильный, каким хочется казаться. он улыбается всегда, и, мин уверен, слова тэ (чтобы там не сказал этот мелкий) тоже были встречены с понимающей улыбкой. но юнги столько раз видел разбитого хосока после очередной неудачи в танцах ли, в учёбе, что эти недоулыбки научился различать на раз-два. защитный механизм, не более, когда хочется кричать от боли и неспособности что-либо изменить, но нельзя. хосок засыпает медленно и тревожно, то и дело вырываясь из мутной полудрёмы. мин его баюкает, словно ребёнка, гладит по голове, потому что его другу нужно поспать. он относит обессилившее тело на кровать, а сам медленно, автоматическими движениями собирает вещи в чемодан – один на двоих, потому что беззаботные девять дней. восьмой из которых оказывается трагедией всемирного масштаба.

***

сеул встречает их пасмурным небом и улыбающейся суран. на ней яркое жёлтое платье, и сама она сияет так, что можно ослепнуть, но мин только раздражённо прикрывает рукой глаза, забирая у молчаливого хосока чемодан. - юнги! – кричит ему девушка, как только они подходят к его машине. она вешается ему на шею, зацеловывая лицо поцелуями-бабочками, мимолётно мажет по губам своими губками, и юнги находит себя на мысли, что её клубничный блеск для губ просто отвратительный. - суран, - пытается он улыбнуться, но выходит откровенно плохо, благо, его невеста не замечает этого, порхая возле вялого друга. - ты выглядишь нездорово, хосок-а, - беспокойно хмурится она, пока тот залезает на заднее сиденье, пристёгивая ремень безопасности. - всё хорошо, нуна, - натянуто отвечает тот, откидываясь на мягкую спинку. – трудный перелёт. - кстати об этом, - юнги с удовольствием гладит руль кончиками пальцев, прежде чем уверено взять на себя роль водителя. – хосок поживёт у нас какое-то время. - что-то случилось? - проблемы с жильём, - юнги тёмными глазами смотрит на друга в зеркало заднего вида, когда они въезжают в плотный поток машин. – владелица квартиры, которую он сейчас снимает, позвонила вчера и сказала, что не имеет больше возможности сдавать её. вещи попросили забрать как можно быстрее. - тогда конечно, пусть остаётся. завтра заедете и всё заберёте. суран не выглядит недовольной, но и особой радости в её голосе нет. это и понятно: они не виделись девять дней. она скучала во всех смыслах. хосок ловит его на входе в свою комнату, пока девушка упархивает на кухню, чтобы приготовить перекусить. - зачем весь этот цирк, хён? – устало спрашивает он, когда юнги закрывает за ними дверь. - я не оставлю тебя одного в таком состоянии, хоб, - мин стягивает с себя рубашку, зарываясь в шкаф. - а может, ты не хочешь оставаться с ней наедине? старший бьётся об аккуратно сложенную стопку одежды и невесело усмехается: - всё-то ты понимаешь. да, не хочу. но и про то, что ты не должен оставаться в одиночестве, я не вру. - я не маленький ребёнок. - ещё какой. ты же сожрёшь себя изнутри, если останешься один на один со своими мыслями. хосок его обнимает со спины, неловко упираясь лбом в напрягшиеся лопатки и стоит так какое-то время молча. юнги понимает и не дёргается, только руки на своём животе поглаживает, будто говоря всё нормально. - услуга за услугу, - наконец выдаёт чон, улыбаясь прозрачно, невидимо для чужих глаз, но мин видит и улыбается подбито в ответ. суран зовёт их кушать, и хосок первый выходит из комнаты, так и не переодевшись.

***

юнги втягивается в свой привычный ритм достаточно быстро: по утрам завозит хосока на его работу, до которой, как оказалось, от его дома гораздо ближе, чем от квартирки чона, и сам добирается до собственного офиса. дела особо не ладятся: он путает документы, один раз проливает крепкий покупной кофе на какие-то важные бумаги и огрызается на коллег практически постоянно. естественно, его начальнику это не нравится, и намджун вызывает к себе на серьёзный разговор, где методично выносит мозги. под конец он говорит, раздосадовано перебирая выложенные в ряд карандаши: - я бы мог дать тебе пару выходных, если твоего отпуска не хватило, чтобы отдохнуть как следует, юнги. тот сбрасывает с себя апатичное равнодушие практически моментально: - нет! – и, чуть стушевавшись своего эмоционального порыва, повторяет твёрже: - нет, спасибо. лучше оставьте на внеурочку. намджун улыбается удивлённо и растерянно: - если ты думаешь, что я вычту зарплату… - просто дайте мне дополнительной работы. я хочу этого. его начальник ещё какое-то время пребывает в замешательстве, а потом кивает, бормоча что-то о надбавке за эти два-три часа, которые юнги намерен сидеть в офисе за бумагами. хосок на это только кивает буднично, пожимая плечами: - мне предложили поработать над каким-то проектом этот месяц. обещали доплатить, так что ты как раз сможешь забирать меня после. никто из них предусмотрительно не высказывает вслух настоящую причину, сводя всё к лишним деньгам. суран, в общем-то, так это и воспринимает. она радостно хлопает в ладоши, пока юнги переодевается в домашнюю одежду: - как раз ещё немного накопим на свадьбу. и, если честно, мин вообще не помнит, когда успел сделать ей предложение. возможно, в какой-то из их повседневных вечеров перед телевизором или после тяжёлого рабочего дня. а, может, суран сама себе надумала и предложение, и своё согласие, потому что четыре грёбанных года ты дуришь её, юнги. это уже не особо важно, потому что мужчина с головой уходит в работу, стараясь свести своё пребывание дома к минимуму. он зарывается в бумаги, штудирует однотипные договора, находит ошибки в подсчётах бухгалтеров, хотя совсем не этим должен заниматься. намджун, уходя, хмурится всё сильнее и просит выключить свет у серьёзно вчитывающегося в лист юнги. доходит до того, что на двенадцатый день охраннику приходится силой выводить его из офиса, потому что время на часах переваливает за десять вечера, когда как рабочий день заканчивается в шесть. хосок ждёт его около своего места работы, зажавшись в самый угол лавочки, весь съёжившийся и нахохлившийся, словно воробей. он молча забирается на переднее сидение и с благодарностью принимает горячий бумажный стаканчик с ароматным чаем. - представляешь, начальник накричал на меня за то, что я много работаю, - делится чон сухими фактами, отпивая обжигающую жидкость. - меня вывели из офиса под руку, - усмехается в ответ юнги, уставшими глазами следя за пустой ночной дорогой. - и во что мы превратили свою жизнь, хён? – перед подъездом спрашивает его хосок. - не знаю, хоби, - спустя некоторое время отвечает мин захлопнувшейся двери. по ночам, когда суран засыпает крепким сном у него под боком, юнги выбирается из-под одеяла и идёт на балкон. там холодно, но отрезвляюще – ступни мёрзнут, да и майка, в которой он спит, не спасает от лёгкого ветра. мин кладёт на колени свой старенький складной синтезатор и бездумно перебирает клавиши, наигрывая одному ему известную мелодию. хосок приходит спустя минут пять и садится рядом, тёплый и согревающий снаружи, но ледяной внутри. он что-то тихо подмурлыкивает себе под нос, подстраиваясь под звучание клавиш, и в его глазах отражаются звёзды. в сеуле их не видно из-за высоких домов и проводов, разрезающих небо, но юнги заглядывает не в настоящее, а в недавнее прошлое, потому что ледяных ступней касается тёплая волна, а сидит он на золотом, остывшем песке. а в его глазах (юнги не видит, но по брошенным взглядам хосока и так становится понятно) отпечатываются чужие, похожие на океан, в котором тонет гладкая галька с тихим всплеском. младший уходит ближе к рассвету, досыпать до будильника три часа, а юнги ждёт рассветного солнца, чтобы подставить бледное лицо под ласковые лучи, и только потом прячет синтезатор в укромное место, куда суран точно не заглянет, и оставшиеся полтора часа дремлет под одеялом, из-под которого сбегает каждую ночь. по дороге на работу хосок как-то говорит, что у него бессонница, но мин только отмахивается, потому что у тебя тоже, хорс. и вопросы отпадают как-то сами собой.

***

суран хватает ровно на две недели. она терпеливо ждёт его на кухне, скрестив руки на груди. хосок кивает ей в знак приветствия (или это пожелание спокойной ночи?) и проскальзывает в свою комнату бесшумной тенью, оставляя хёна разобраться возможными проблемами. - я так не могу больше, - заявляет она после тяжёлого молчания. её хрупкие женские плечики слегка подрагивают, и юнги думает, что вот сейчас она заплачет или, того хуже, закатит истерику. - что тебе не нравится, нуна? – послушно спрашивает он, отодвигая стул, чтобы присесть и хоть как-то разрядить напряжённую обстановку. - твоя работа, - говорит девушка. – и время, которое ты уделяешь мне. потому что его нет, юнги. мужчина покорно молчит, принимая высказанную правду, что раздражает суран, кажется, ещё больше. - хосок живёт у нас с самого вашего возвращение, - как можно сдержаннее и мягче говорит она. – и я не против, но… это мешает. - чем? - всем, юнги. - он пропадает на работе всё своё свободное время и возвращается лишь для того, чтобы переночевать. чем он тебе мешает? суран плачет. это такие слёзы, которые невольно пробивают на жалость, но у юнги нет сил на акт милосердия. он не спал нормально последнее время совершенно, поэтому только тяжело вздыхает, глядя на трогательно поджатые губы. - личная жизнь, - выдаёт она дрожащим голосом. – хосок мешает нашей личной жизни. я соскучилась по тебе. и когда я это говорю, я имею в виду всего тебя. но ты либо на работе, либо устал и сразу же идёшь спать, а в то время, когда мы оба не заняты, хосок находится за смежной стенкой. это давит на меня. - предлагаешь выгнать его? – безэмоционально спрашивает юнги. - нет, что ты, боже мой, нет, - спешит опровергнуть его слова девушка, подходя ближе. – просто… удели мне хотя бы немного внимания, юнги. она садится на его колени, нежно проводя ухоженным пальчиком по его щеке, и целует сначала в уголок губ, а потом втягивает в полноценный поцелуй. юнги обнимает её тонкую, женскую талию, в прочем, не стараясь притянуть ближе, пока она проворно расстёгивает деловую накрахмаленную рубашку. он оглаживает через шёлковую ткань халата лопатки, понимая внезапно, что это не то, что вся ситуация не та. и прятаться больше не хочется. маскировать своё нежелание не хочется. суран не хочется. и за это на мгновение очень стыдно, но это первый раз за четыре года, когда он отталкивает её и твёрдо говорит: - не сейчас, нуна. суран тяжело сглатывает и просто плачет, утыкаясь ему в плечо. юнги думает о том, что завтра придётся сменить рубашку, но обнимает её, поглаживая по выкрашенным в ореховый волосам. - идём спать, - просит он, - пожалуйста. в кровати она прижимается к нему ближе, обнимая руку, и ночью мин остаётся с ней, глядя на выбеленный потолок. суран ведь неглупая, всё понимает. но боится, что неправильно истолковала. не желает в это верить. юнги обязательно как-нибудь скажет ей за это спасибо, глядя прямо в глаза. но не сейчас, точно не сегодня или завтра. он слышит, как хосок выходит на балкон и сидит там, не шевелясь, до самого рассвета на этот раз. и юнги чертовски благодарен ему за это, потому что утром, сидя в машине, тот рассказывает про глухой шум бьющихся о берег волн. всё (не) нормально.

***

где-то ближе к середине третьей недели юнги за завтраком видит тэхёна. он выглядит хорошо в новой коллекции какого-то известного бренда, а когда оператор показывает, как молодой человек уверенно проходится по подиуму, умело играя с камерой, даже у юнги перехватывает дыхание. но, однако, пока суран восхищённо трещит о том, что её любимого тэхёни наконец-то показали по федеральному каналу, мин может думать только о трёх вещах. мелкий выглядит измотанным, истощённым, и, увы, это не может скрыть толстый слой косметики, нанесённый визажистом. его взгляд пронзительно неживой, и хоть он старается улыбаться этой своей квадратной улыбкой, юнги видит, что это напускное. ким тэхёна изнутри выедает вина, и, признаться, если бы вся ситуация, произошедшая на отдыхе, была бы ему не известна, юнги списал бы всё на сценический образ… хосок входит на кухню как раз тогда, когда мелкий позирует в свете софитов, и так и застывает с широко распахнутыми глазами. - хосок-а, - воодушевлённо обращается к нему суран, протягивая приготовленный специально для него кофе, - доброе утро. ты только посмотри на этого мальчика. я давно за ним слежу, он такой талантливый и красивый, правда? - безумно, - тускло улыбается чон, не отрывая голодного, истосковавшегося взгляда от экрана, а юнги чувствует, как чешутся руки слегка придушить девушку. - он ещё такой молодой, - не замолкает девушка, хлопая длинными ресницами. – а его менеджер просто душка. тэхёни с ним, вроде как, друзья детства. прямо как вы с хосоки, - смеётся она. на экране меняется картинка, и да, чимин выглядит ещё хуже, чем его подопечный. юнги замирает: дыхание перехватывает от одного только хрупкого, ломкого голоса и синяков под красивыми глазами. и его любимых веснушек не видно, потому что они старательно замазаны тоналкой, но сам факт того, что они есть, заставляет мина шумно выдохнуть и уткнуться в кружку с кофе. - это очень большой шаг для нас, - холодным тоном отвечает на какой-то вопрос журналиста чимин, - выйти на такой уровень. тэхёни усердно трудился, чтобы достигнуть своей популярности, но в ближайшее время мы не планируем чего-то такого, - он жестикулирует руками, и юнги находит это чертовски милым, - масштабного. этот контракт был единственным крупным на данный момент, поэтому тэхён останется в пусане, чтобы участвовать в местных мероприятиях. юнги ненавидит себя за задушенный смех чимина и за то, как тот натянуто улыбается на камеру, словно желая поскорее скрыться и никогда больше не показываться. - ох, ну что за милашки эти парни, - улыбается суран, забирая у мина пустую чашку и ставя её в раковину. – перспективные мальчики с большими амбициями. ну, я побежала. пока они привычным маршрутом едут к хосоку на работу, в машине стоит напряжённая тишина. около офиса юнги плавно останавливается, но никто из них не двигается. - слушай, хоби, - начинает старший, и голос у него надтреснутый, готовый вот-вот сорваться. - не надо, хён, - мотает головой хосок. – если ему хорошо, то я не хочу мешать. всё в порядке. он выскакивает слишком быстро, прежде чем юнги успевает хоть что-то возразить, и громко хлопает дверью, скрываясь за стеклянными дверьми высотного здания. - ну и дурак, - в пустоту сообщает юнги, а потом мягко нажимает на газ. но машина всё равно дёргается, как бы он не старался. ночью юнги наигрывает на синтезаторе что-то из своих старых песен и думает на запретные темы. запретная тема у него только одна – чимин, и репертуар мин подбирает не случайно. есть вероятность, что вот сейчас где-то на безлюдной улочке пак танцует именно под его песню и даже не осознаёт этого. хосок немного опаздывает, но садится рядом, прижимаясь горячим бедром к ледяному. - я смотрел опять, - признаётся он, словно открывает какой-то жизненно важный секрет. – ну, на тэхёна из сегодняшнего выпуска. - придурок, - усмехается юнги, но всё равно треплет мелкого по растрёпанным волосам. - знаю, - соглашается чон. – потому что весь день смотрел. в перерыв, когда выходил покурить. - только не начинай снова, - морщится мужчина. – тебе не идёт курить. - а тебе не идёт писать слащавую лирику, но я же ничего не говорю, - улыбается хосок, и на этот раз его улыбка действительно искренняя. - опять залез в мою тетрадь? я же просил не делать этого. - иногда ты просто невыносим, - хосок бьёт его в плечо, но тут же сразу грустнеет, запрокидывая голову назад. – кажется, я не могу его забыть. юнги не отвечает, молча перебирая клавиши наугад, потому что его мысли далеко от маленького синтезатора на его бёдрах. хосок ближе к трём ночи достаёт из кармана спальных шорт телефон и, шёпотом спрашивая запретное посмотрим?, открывает вкладку инкогнито с недавним выпуском новостей. и они, как идиоты, смотрят несколько часов подряд десятиминутный сюжет с надоедливым журналистом на фоне. юнги вслушивается в дребезжащий голосок чимина и ловит себя на том, что улыбается. когда хосок собирается уходить и уже прикрывает за собой дверь, оставляя мина наедине со своими мыслями, старший ловит губами солнечный, на удивление тёплый, луч и отвечает: - не надо забывать. хосок за его спиной устало улыбается, но кивает.

***

чимин начинает ему сниться, и это становится невыносимым к четвергу четвёртой недели. сон отражает то, что юнги старательно пытается забыть. там чимин под ним стонет и выгибается, подставляя распухшие губы под поцелуи, тянется за новыми прикосновениями и просит дойти до конца. и юнги растягивает его тягуче медленно, толкается в податливое нутро, яростно набирая темп, и чимину это безумно нравится. он говорит ему: - не бойся, - и юнги чувствует себя всесильным под взглядом карих глаз, в которых плескается желание и симпатия. - я твой, - говорит чимин, и юнги заколдованно повторяет: - мой. а потом просыпается и находит рядом суран, забывшую поставить будильник. это становится невыносимым, но юнги не собирается с этим что-то делать. неделю он ходит с довольным, затраханным видом и маслянистыми глазами, пока в одном из его снов чимин не спрашивает его: - а я твой? и юнги хочет ответить да, но только и может кивнуть в ответ. и тогда чимин улыбается грустно и спрашивает: - но почему я чувствую себя таким одиноким? хосок нудит над ухом, что тэхён выложил новую фотографию, что ему нужно отдохнуть, что они с чимином ездили на пляж - и ещё тысячу и одну мелочь, которые не несут в себе особой смысловой нагрузки, но приятно согревают сердце. суран не лезет с непристойными предложениями, и от этого действительно легче. она целует его в щёку перед тем, как убежать на работу, а ночью дарит лёгкий поцелуй в губы и прижимается доверчиво к боку маленьким послушным зверьком, готовым ждать столько, сколько потребуется. и юнги правда её любит, но больше так не может.

***

намджун ухмыляется на его предложение и щурит глаза: - думаешь, я смогу пойти на такое? - думаю, - соглашается юнги. – за последний месяц я неплохо так поработал. признайся, босс, что наша прибыль возросла вдвое отчасти из-за меня. - даже отрицать не буду, ты славно потрудился. но месяц… - я не уверен в своём решении, поэтому только вам решать, насколько вы верите в меня. намджун задумчиво кусает губу, в рассеянном жесте начиная перекладывать какие-то документы с места на место. юнги терпеливо ждёт, прожигая взглядом точно такие же, как и у него, выбеленные волосы взглядом. - чёрт с тобой, - отмахивается от него начальник в конечном итоге и что-то чиркает на бумажке, протягивая её засиявшему мину. – только как точно решишь, сообщи немедленно. - конечно, босс. пожелайте мне удачи. - иди уже, пока не передумал, - ворчит намджун, но улыбается по-отцовски нежной улыбкой вслед уходящему юнги. дома никого нет: хосок на работе, а суран сегодня допоздна зависает с подружками. юнги неровным, корявым почерком пишет достаточно длинное послание и оставляет его на кухонном столе, чтобы было заметно сразу. к хосоку в комнату он заглядывает ненадолго, а потом уже лезет за телефоном и набирает номер с визитки торопливо, влажными от волнения пальцами. девушка на том конце желает ему доброе утро и спрашивает о цели звонка. - понимаете, - улыбается юнги, давя глухие смешки, - у меня к вам деловое предложение… всё проходит даже лучше, чем он ожидал. хосок отправляет ему смс с просьбой забрать сегодня пораньше, но юнги пишет короткое «сам доберёшься», чуть подумав, добавляет «и как можно скорее» и блокирует телефон. сумка приятной тяжестью висит на плече, а в руку оттягивает маленький синтезатор. из квартиры он выходит с чувством вины, но, наконец-то, свободный.

***

- где ты, чёрт возьми? – раздражённо спрашивает хосок. видимо, попал под дождь и замёрз. – тебя нет дома, ты не приехал за мной. где ты? юнги, разморённый и счастливый, откидывается на удобную спинку кресла и смотрит на проплывающий за окном пейзаж. - там, где и должен, - отвечает он в притихшую трубку. видимо, хосок слышит стук колёс на фоне, поэтому и выдаёт поражённое: - пиздец. - ага, - соглашается юнги и сбрасывает. через минуту на его телефон начинают приходить сообщения. «ну ты и мудло», - пишет хосок, но мин даже через экран чувствует его неподдельное восхищение. «спасибо, хён». «встретимся уже там?» юнги закрывает глаза, отправляя согласное «да».

***

весь пусан пахнет морем. у юнги кружится голова, когда такси довозит его до ближайшего пляжа и высаживает на безлюдной дорожке. он медленно бредёт к воде, чтобы зайти сразу по колено и замочить рванные джинсы. море здесь не такое, как на гавайях. оно такое же нежное и тёплое, ласковое, но от него веет чем-то родным и знакомым. юнги как ребёнок носится туда-сюда по воде, и ему так хочется кричать во всё горло, что он не сдерживает громко короткого вскрика, чем пугает какую-то птицу. небо здесь чистое-чистое, и даже звёзды видны, чего в душном сеуле нет и никогда не будет. юнги жадно рассматривает чёрный бархат, отмечая про себя, что и оно лучше, чем на далёких-далёких гавайях. песок липнет сразу же, как он выходит из воды. он не золотой, а больше отдаёт охрой, но юнги без раздумий зарывается в него сразу двумя руками, практически сразу пропуская песчинки сквозь пальцы, и весело смеётся. пусан нравится ему намного сильнее, чем полюбившиеся гавайи. потому что в пусане живёт чимин, а на гавайях есть только обманчиво блестящие пляжи и небо, которое никогда не будет таким, как здесь. когда эйфория спадает, юнги пугается. миллионные, сыгравшие с ним злую шутку а что если вновь начинают безумный танец в его голове, подогревая сомнения. мужчина бездумно вертит в руках телефон, взвешивая все за и против, а потом смотрит на луну. она сегодня полная и призрачно бледная, но юнги улыбается ей, согласно кивая. уже поздно что-то менять. он в пусане. за триста двадцать пять километров от сеула. от своей прошлой жизни. и это чертовски правильно, подсказывает забившееся в предвкушении сердце. время на дисплее – около двенадцати, но юнги достаёт из кармана бережно сложенный листок и уже по памяти набирает выученные наизусть за время поездки цифры. гудки длинные, будто неохотные, и мин думает, что нормальные люди уже спят в это время и только они с хосоком такие долбаёбы, страдающие по ночам не пойми чем. но усталый, заплаканный голос в трубке говорит хрипловато: - алло? юнги молчит, вслушиваясь в чужое сорванное дыхание. наверное, со стороны это выглядит очень подозрительно, но он просто не может перестать вслушиваться в тяжёлые вдохи и выдохи и только может думать, отчего его мальчик плакал. на фоне слышится раздражённый голос тэхёна: «прекрати реветь и ответь нормально, а то люди пугаются уже твоего голоса», и чимин спрашивает чуть более настойчиво, но так же рвано: - кто это? мин улыбается, смотря на звёзды: - привет. чимин затихает в неверии, прислушиваясь, потому что такого не может быть, а он улыбается и продолжает, пока пак не решил сбросить: - меня зовут мин юнги, мне двадцать пять. я сегодня переехал в пусан, и главное, что стоит обо мне знать – я ненавижу, когда меня называют папочкой. чимин плачет, захлёбываясь на другом конце трубки, и смеётся счастливо, немного истерически. тэхён озабоченно спрашивает, что с ним такое, но пак просто смотрит в окно, на спокойное море, и продолжает плакать, утирая жемчужины слёз кулаком. - успокойся, малыш, - просит юнги, смаргивая выступившую влагу с ресниц. - глупый хён, - шепчет чимин в трубку, и юнги не может сдержать улыбку. он больше не боится. только не тогда, когда дело касается его чимина.