Горький шоколад

Возвращаться в офис, отчитываться о переговорах и при этом делать вид, что ничего особенного не произошло, Олли оказался не в состоянии: всё, на что его хватило, это позвонить Мэтту, кратко сообщить об условиях партнеров и отпроситься на конец дня. Получив разрешение, Олли отправился домой, понуря голову и ругая себя на чём свет стоит. Всё, всё пошло не так! Он так готовился к этой встрече, когда узнал, кого пришлют для заключения сделки с другой стороны, так мечтал показать, насколько Густав ему теперь безразличен. Упросил Мэтта, что ему обязательно нужно присутствовать на переговорах, как личному помощнику главы компании: «Нужно будет проследить, чтобы все вопросы были оговорены. Кому, как не мне, знать все нюансы сделки!». Репетировал выражение лица перед зеркалом. С десяток раз переоделся перед встречей, пытаясь найти ту грань, чтобы выглядеть одновременно и соблазнительно, и неприступно — пусть Густи видит, кого потерял. И что без него всё в жизни у Олли складывается хорошо. Не просто хорошо — отлично! И всё это время в голове прокручивалось то жуткое время, когда прозвучали страшные слова несостоявшегося свёкра… Когда Олли выписали из больницы, ему казалось, что жизнь кончилась. Винс старался как мог расшевелить друга, хотя бы ради ребёнка — ведь и так из-за нервного срыва Олли чуть не потерял малыша, когда открылось кровотечение. Но на что жить? Кто возьмёт беременного омегу на работу? Отец, узнав о беременности Олли, бросил трубку, наказав больше не звонить «у меня теперь только один сын». Папа не посмел ему перечить, в семье Денейро слово отца всегда было непререкаемо. Тогда и случился судьбоносный звонок от Мэтта Коннорса — того самого бывшего одноклассника, послужившего нечаянно поводом для разрыва с Густи. Мэтт всего лишь хотел поблагодарить за помощь в выборе подарка, но Олаф не сдержался и разревелся в трубку. Длительная апатия вылилась в бурную истерику, и он даже не слышал, о чем договаривался с Мэтью влетевший в комнату Винс. Но эта истерика неожиданно привела Олли в чувство, и всего через неделю, несмотря на беременность, он работал в Стокгольме на ресепшене в компании «Коннорс Билдинг», где успел так зарекомендовать себя, что после родов, буквально через три месяца, уже вышел на место личного помощника самого Мэтта. Винс бросил всё и поехал тогда с ним в столицу. — Открытки можно где угодно рисовать. Да и как я тебя отпущу одного?! — деловито собирая вещи, пояснил Винс свое безоговорочное решение. — Во-первых, тебе нужна будет помощь с ребенком, а, во-вторых, ты же слишком доверчивый! Я тебя уже отпустил на полгода по «великой любви» и что? Тебя там опять какой-нибудь прощелыга окрутит, а ты будешь страдать! — Больше никаких альф в моей жизни! — отрезал тогда Олли. И ошибся. Через несколько месяцев в его жизни появился самый главный альфа — сын. Родители Олли ожидаемо не приняли внука и даже отказались приехать на крестины. Но Олли был готов к этому, он давно уже не ощущал связи с родными. Раньше их отношение причиняло боль, но теперь, когда у него появился сын, ему больше никто не был нужен. Единственно, кого жалко было — младшего братишку Манни, которому предстояло взрослеть в еще более суровых условиях, чем ему, ведь отец точно усилит контроль после «грехопадения старшего». Одна надежда, что бету всё же не будут загонять в такие жесткие рамки, как его самого в детстве. Но, главное, что теперь Олли стал свободным и никто ему не указ. Это ли не счастье? Есть хорошая интересная работа с отличным, понимающим начальником, есть лучший друг, на которого всегда можно положиться, и есть Питер — радость и гордость. А любовь… Олли запретил думать себе о любви. И всё шло просто замечательно, пока не появился Густав, словно призрак из прошлого. Как Олли ни подготавливался к этой встрече, как ни настраивался морально, но тот, словно проклятое наваждение — вызвал бурю эмоций и в момент разрушил все защитные стены, которые Олли возводил по кирпичику в своей душе. — Ты сегодня рано, — удивленно сказал Винс, увидев Олли на пороге квартиры. — Не заболел? — Нет-нет, всё отлично, просто так получилось, — соврал Олли и, присев на корточки, распахнул объятия выбежавшему из комнаты сыну. — Здравствуй, мой дорогой! Поднявшись с ребенком на руках, Олли зарылся носом в светлые кудряшки на макушке, втягивая родной запах. Но сейчас в нём отчетливо ощущались давным-давно казалось позабытые нотки аромата Густава. — Так получилось? — переспросил Винс и дёрнул носом, показав, что изменившийся запах Олли не прошел незамеченным. — Ты не хочешь мне ничего больше рассказать? — А мы с Висом гисоваи! — отвлек внимание на себя Питер. Он уже уверенно говорил, но некоторые звуки пока не давались и в речи присутствовала картавость. — Подём, показу! — Пойдем, мой хороший, — показав Винсу беззвучно, что они поговорят позже, Олли отправился в детскую. В присутствии сына утерянное было душевное равновесие возвращалось, голова вновь заработала трезво, и глядя на яркие каляки-маляки сынишки, Олли мысленно поклялся себе, что не подпустит и на пушечный выстрел ни одного представителя заносчивой семейки Свенсонов. Они отказались и от него, и от его ребенка, так пусть теперь не лезут! Он больше не повторит ошибки, доверившись не тому человеку! Пересказав кратко и без излишних деталей о произошедшем днём, Олли сообщил Винсу и об этом своем решении, в то время, когда рано утомившийся Питер уже тихо сопел в своей кроватке, а они сидели тихонько на кухне. — Правильно, не нужны они нам, — согласился Винс. — Только тебе доводы разума не помогли устоять перед Густавом, — справедливо заметил он и неодобрительно поджал губы. Но ругать вслух всё же не стал, понял, что Олли и так себя винит за проявленную слабость. — Эх, жаль меня там не было, я бы ему его похотливую тыкалку-то с корнем вырвал! Олли прыснул, глядя на взъерошенного как воробей и такого же боевого Винса. Но тут же улыбка пропала, стоило вспомнить слова Густи. — Ты знаешь, что он сказал? — подперев подбородок ладонью, грустно произнес Олли. — Что ему плевать на Питера, и он даже думать о нём не хочет. — Подлец… — ахнул Винс, — прямо так и сказал? — Я не очень помню, — покраснел Олли, тогда у него в голове пульсировало лишь «хочу-хочу-хочу». — Но смысл такой. Да и что он мог еще сказать? Если даже в больницу ко мне не пришел, после того как мы с Питом чуть не умерли, только папочку своего прислал. Олли передернул плечами. Воспоминания о визите в больницу несостоявшегося «сложного папы»*, уж во всех смыслах сложного, остались крайне неприятные. Высокомерный Перси, не снимая брезгливого выражения со своего холеного лица, четко и недвусмысленно заявил, что отродье шлюхи приличной семье Свенсенов и даром не надо. И если уж он и может что-то сделать, исключительно из христианского милосердия по отношению к падшим омегам, то максимум дать денег на аборт, раз уж естественным способом избавиться от выродка — он так и сказал «выродка» — не удалось. — Да уж, тот еще… — Винс выразительно скорчил рожицу, показывая отвращение. — Зато такого визга, как у этого Свенсона, я ни от кого раньше не слышал. Знатно я его, — и гордо приосанился. Именно он и стал причиной визга. Войдя в палату на заключительных словах «милосердного предложения», острый на язык Винс предложил Перси засунуть подачки поглубже себе в задницу, потому что хоть и говорят, что деньги не пахнут, но их деньги воняют дерьмом, как и сам Перси, аж глаза слезятся от вони, когда рядом стоишь! А после горячей обличительной речи, во время которой оторопелый Перси лишь молча разевал рот от шока, Винс, недолго думая, вытащил судно из-под койки Олли, и сделал вид, что собирается плеснуть содержимым прямо в побагровевшее лицо Свенсона. Конечно, утка была пуста, но тот-то про это не знал и вылетел со скоростью звука из палаты как ошпаренный, вереща о наглости всяких отщепенцев. Вспомнив стремительно улепётывающего папочку Густи, оба омеги рассмеялись. — Винс, как же мне с тобой повезло, — сказал тепло Олли. — Что бы я без тебя делал? — Пропал бы, конечно! — откликнулся друг и поднялся налить им обоим чаю. — Я вообще незаменим! — И все же, это неправильно, что со мной и Питером ты совсем лишил себя личной жизни, — заметил Олли. Он давно уговаривал Винса выбраться в клуб и познакомиться уже наконец с каким-нибудь альфой. Или, что было бы еще лучше, прийти к ним в компанию на работу. В конце-то концов еще один дизайнер им был бы не лишним, Мэтта уговорить предоставить место на испытательный срок, как в свое время сам Олли получил, было бы несложно, а мозгов для построения карьеры другу хватало. Зато в «Коннорс Билдинг» достаточно молодых перспективных и, главное, неженатых альф. Но Винс только отмахивался и уверял, что всем доволен, сам выбрал сделать когда-то хобби основным источником дохода, а ярмо на шею, в виде альфы, надевать и вовсе не собирался. Тут мысли Олли вновь вернулись к Густаву, и он помрачнел. — А Густи вот времени не терял, женился. Наверняка на том самом омеге, с кем помолвка была. Тот такой красивый. И детей они наверняка уже… Хотя, нет, запах другого омеги был, а вот ещё ароматов не чувствовалось, — задумчиво протянул Олли. — Нет, нет, мне все равно! — тут же заявил он, поймав встревоженный взгляд Винса. — Честно-честно все равно! Мне вообще на него плевать! И как он будет объяснять мужу мой запах на себе тоже! — Надеюсь, ему смачно так прилетит сковородкой по морде, кобелине такому! — пожелал Винс и поставил перед Олли чашку. — Слушай, я знаю, что уже поздно, но давай по мороженому, а? Ну можем мы в кои веки себя побаловать вкусненьким на ночь? — А давай! — откликнулся Олли, обычно возражающий против вечерних перекусов, потому что истово верил в правило: «пять минут на языке, всю жизнь на бедрах». — Шоколадное ведь есть? — Обижаешь, — насмешливо ответил Винс и нырнул в морозилку за лакомством. Уже ночью, лежа в кровати, Олли слушал дыхание спящего сына и никак не мог заснуть сам, потирая неожиданно занывшую метку. Произошедшее в комнате для переговоров прокручивалось в голове вновь и вновь, вызывая мучительный стыд и такое же мучительное желание. Желание ощутить сильные руки Густава на своих бедрах, почувствовать тепло тела и крепость члена… Олли залился краской и даже натянул на нос одеяло, будто пытался спрятаться от пошлых мыслей. Не помогали подавители, принимаемые им постоянно, чтобы скрыть от остальных запах меченного омеги. И когда он все-таки заснул, Густав преследовал его даже во снах, неприличных и очень горячих. Утром Олли проснулся разбитым и недовольным. Он твердо решил, что лишнего взгляда на Свенсона не бросит, а если и придется с ним разговаривать, то только по делу. — Может, тебе отказаться присутствовать на переговорах? Пусть Мэтт сам с ними договаривается, — предложил Винс сочувственно. — Вон ты сам не свой, тени под глазами аж зеленые. — Нет, — упрямо мотнул головой Олли. — Не хочу, чтобы Густав решил, что я его боюсь. Или что я к нему еще что-то чувствую… — добавил он негромко и, замолчав, потупился, притворившись, что отчищает что-то с коленки. — Ну-ну, — только и сказал Винс, покачав головой. Когда за Олли закрылась дверь, он вздохнул и сказал в пространство: — Истинность — не картошка, не выбросишь в окошко…