Горький шоколад

Звонок в дверь раздался ровно в восемь утра, когда Олли с Винсом заканчивали завтрак, а Питер еще спал, набираясь сил после перенесенной болезни. — Опять? — спросил Винс, недовольно кривясь на громкую трель. — Снова Пита разбудят… Олли только тяжко вздохнул и пошел открывать дверь. Это был уже третий раз. После того, как Густав узнал о Питере, утром на пороге квартиры стал появляться курьер, каждый раз привозя огромный букет цветов и мягкую игрушку. «Позавчера к розам прилагался медвежонок, вчера к пионам котенок, что будет сегодня?» — гадал Олли, поворачивая замок. — Орхидеи и жираф, — объявил он, внося в кухню сладко пахнущие цветы и игрушку. — У нас дом скоро в оранжерею превратится, — проворчал Винс, убирая со стола посуду. — И пылесборники эти помещаться перестанут. Что там, все то же? — спросил он, глядя, как Олли открывает открытку, вынутую из букета. Тот без слов протянул послание другу. — «Прости, дай мне еще один шанс», — прочел Винс вслух. — И почему альфы такие тупые и предсказуемые? Думает, пару букетиков, «прости», и ты бросишься ему на шею? Как же он бесит. Козёл! — припечатал, гневно звякая посудой, — И мог бы выбрать что-то пооригинальнее, а не этих пошлых голубков на картинке! Олли только пожал плечами: — Он скоро уедет, соглашение подписано, и у него нет причин задерживаться в Стокгольме. Но, как вскоре оказалось, Олли ошибся в своих прогнозах — Густав не торопился уезжать и не собирался ограничиваться презентами с письменными извинениями. Он решил действовать лично. Об этом через пару дней, по возвращении Олли вечером с работы, ему возмущенно сообщил Винс: — Представляешь, гуляем мы с Питом, ну как обычно, на нашей любимой детской площадке, и вдруг нарисовывается этот твой… — Он не мой, — тут же открестился Олли, с облегчением стаскивая с себя деловой костюм. — Где Пит? — Хорошо, этот НЕ твой, — кивнул Винс, сортируя наброски вариантов будущих открыток. — Как думаешь, вот этот лучше к признанию в любви или этот? Тут альфа на коленях перед омегой, а тут нежно смотрит сверху вниз. Олли наконец переоделся и подошел к другу. — А почему не оба варианта? И тот и тот достаточно романтичны. Винс критически осмотрел оба рисунка и отложил в сторону к «годным» наброскам. — Так что там с Густи… со Свенсоном? — поправился Олли. — Да приперся, как будто так и надо, — возмущенно сказал Винс. — Пит играл с другими детьми в песочнице, строили замок. И стоило мне немного отвлечься, — омега слегка покраснел, — как уже рядом с ним сидел Густав и вовсю очаровывал твоего ребенка! — А, кстати, где же Пит? Питер! — Олли позвал сына, поспешив в детскую комнату. — Папаська, смоли, масина! Би-бииип! Светловолосая макушка склонилась над большой красной пожарной машиной, которую Пит усиленно возил по некогда чистому, сейчас в каких-то коричневых пятнах паласу. Олли пригляделся и, наклонившись, поднял ребенка на руки. Сын счастливо улыбался ему перепачканными карамельными слюнями губами, а липкие ладошки оставили на домашней майке сладкие следы. — Винс, ты зачем дал ребенку до ужина конфеты? Тем более его любимые тянучки — он же теперь откажется есть! — Олли вернулся с сыном на руках в гостиную. — Я не давал, — открестился друг. — Я же знаю, как Пит обожает их и как трудно потом в него впихнуть полезную еду! — Питер, ты где взял конфеты? — строго спросил Олаф, неся сына в ванную вместе с испачканной в сладких потеках машиной. — Густи даль! Густи холосий, смоли какая масина! Вжжжжжууу! — ребенок не выпустил игрушку и под душем, продолжая играться под струями теплой воды. — Я не заметил, когда он дал ему конфеты, — повинился застывший в дверях ванной Винс. — Отвлекся на эту дурацкую машину, пытался вернуть обратно подарок. Но Пит разревелся, требуя игрушку, и я сдался. Уже позже, уложив сына спать, Олли набрал номер Густава. Тот взял трубку буквально на втором гудке. — Не смей забрасывать нас с Питером подарками! — с ходу начал омега. — Приятно слышать тебя, Олли… — А мне нет! Зачем ты дал ребенку конфеты? А вдруг у него аллергия, не подумал? Или у него будет диатез. Тоже не подумал?! — Не будет, ни того ни другого. Это мои любимые конфеты, потому знал, что и ему понравятся. Это во-первых. А во-вторых, я дал всего пару штучек, никакого диатеза не может быть. Олли… — Ты абсолютно не умеешь обращаться с детьми! Ему не нужны твои подарки! Нам они не нужны! Когда ты уже уедешь?! — чтобы не разбудить спящего сына Олаф кричал в трубку шёпотом. — Я не уеду, пока мы с тобой не поговорим. Я ведь говорил тебе это неоднократно. — А как же твоя работа? Ты потеряешь ее, если не вернешься, — Олли попытался надавить на амбициозность альфы. — Знаешь, не каждый день узнаешь, что тебя бросил беременный омега, не сказав о ребенке. Это для меня все же нехилая такая встряска. — Я говорил!.. — Ну да, — голос Густава зазвучал устало. — Давай встретимся и поговорим наконец. Ты не можешь мне в этом отказать. И мне пофиг, что я потеряю работу. Всего лишь поговорить! Неужели я прошу так много? — А когда я тебя об этом буквально умолял?.. Но ладно, — оборвал сам себя Олли. — Только в общественном месте! Встретимся в «Скандинавии» завтра вечером. Возле детской площадки «Баббларна» на нулевом уровне, после семи. Олли бросил трубку, не дожидаясь согласия или возражения. Слишком задела за живое эта просьба «всего лишь поговорить». А ведь думал, что всё забылось… Но Густав не стал дожидаться назначенного времени. Олли столкнулся с ним чуть ли не нос к носу, выходя из здания с офисами компании — альфа стоял с букетом крупных ромашек, явно поджидая его. — Давай, подвезу к дому, соберешься и поедем в торговый центр. Олли молча проследовал за ним, так же молча демонстративно сел на заднее сидение и отвернулся к окну. Первое время они ехали в тишине, но потом омега все же не выдержал: — Ты хотел поговорить, так я тебя слушаю. Густав покосился в зеркало заднего вида, немного нахмурился, но все же начал: — Ты отлично понимаешь, что ребенку нужны оба родителя. Ну, а ребенку-альфе тем более нужен альфа-отец. — Пф! Да нам… — Олли, дай мне высказаться. Пожалуйста, — омега снова замолчал. — Так вот, это было… — Густав немного пожевал губами, явно подбирая слова. — это было нечестно с твоей стороны лишить меня сына. За последствия отвечать должны оба, и омега, и альфа. Если ты охладел ко мне, нашел себе другого, как понимаю, женатого альфу, то Питер не виноват. Ты ему ломаешь жизнь… — Я НЕ ломаю жизнь Питеру! — не выдержал омега, глядя альфе в глаза также через зеркало заднего вида. — Это ТЫ ломаешь ему жизнь, не желая оставить нас в покое! И я никогда не связывался с женатыми альфами! Это ты выдумал мою измену и выгнал меня из дома! Беременного! Всего лишь потому, что я пах ТВОИМ ребенком! — Я не выгонял тебя из дома! — взревел альфа и резко направил машину к стоянке, отделенной от трассы лесополосой. Он не рассчитал скорость и затормозил лишь у самых деревьев, чуть не воткнувшись фарой в берёзу. — Вернее, да, выгнал. На эмоциях, — Густав развернулся к Олли. — Но, если мои обвинения были ложными, если ты невиновен, то почему ты не пришел ко мне и не рассказал? Это же наш ребенок. Я тоже имел право знать о его существовании! Неужели все эти полгода нашего совместного счастья ты притворялся? Но… зачем? — Я притворялся? Это ты притворялся! Это не я тебя пометил и выгнал ни с чем в ноябрьский дождь! Не я присылал своего папашку, когда… — Пометил?! Густав молниеносно выскочил из машины и, резко распахнув заднюю дверцу, вытащил из салона Олли. Он прижал не сопротивляющееся тело к капоту и резко обнажил омеге шею. И тут же застыл, глядя на белесую отметину шрама. Альфа наклонился и втянул воздух у самой кожи. — Ты практически не пахнешь мной. Подавители? — Да… — Олли слабо затрепыхался и еле слышно спросил: — Ты снова будешь меня насиловать? — Я? Насиловать? — Густав нахмурился и нежно очертил кончиками пальцев абрис скулы. Потом провел по пухлым губам омеги. — Я не насильник, зачем ты так со мной? — Да? А метку я сам себе поставил? Тебе неизвестно каким образом ставятся метки на омег без согласия? Олли все еще стоял замерев, стараясь дышать через раз. Даже не столько от страха, страх появился лишь на краткое мгновение, сколько от накатывающего возбуждения. Он чувствовал, как кровь приливает к щекам и жаркой волной идет вниз, вызывая некомфорт в штанах. Кончики ушей тоже заалели. — Я не помню. Не помню, как поставил метку. Не понимаю, как смог такое сотворить… Но я так хочу всё исправить! Позволь мне… Густав уткнулся лбом в лоб омеги, прикрывая глаза. Потом аккуратно коснулся уголка губ Олли, укладывая того на капот машины. Руки оглаживали любимое тело, вспоминая все тайные местечки, ласки которых помогали сносить крышу его мальчику. — Увидят, — слабо рыпнулся Олли. — Не над… — Тс-с. Никто нас не увидит… Да даже если бы они находились на площади Сергельсторг в центре города, это бы не остановило. Альфа глубоко и страстно поцеловал приоткрывшийся рот омеги. Ловко расстегнув брючки Олли, Густав запустил руку внутрь и, пройдясь между упругими ягодицами, вставил два пальца в горячий анус. Колечко мышц сразу плотно сомкнулось вокруг вторгшихся нарушителей, а Олли застонал Густаву в губы. Продолжая ласкать языком рот омеги, чтобы не позволить ему высказать возражения происходящему, альфа свободной рукой окончательно стянул брюки с попки и заменил уже влажные, перепачканные в смазке пальцы членом. Олли вздрогнул и обхватил бедра Густава ногами, тут же начав насаживаться на толстый ствол альфы. Густав как смог расстегнул на Олли рубашку, вроде даже вырвав некоторые пуговицы с мясом. Омега задрожал, податливо выгибаясь навстречу. Но памятуя предыдущий раз, Густав поспешил пережать член и придержать Олли за бедра, не позволяя кончить первым. Омега разочарованно заскулил. — Не так быстро, малыш, — Густав склонился и втянул горошину соска в рот, слегка прикусывая зубами. Затем подул на затвердевшую вершинку. — Тебе нравится? Ну, скажи! — Н… не-ет… — Врунишка, — альфа подался бедрами вперед, вгоняя член глубже, одновременно лаская второй сосок. — А так? Олли вскрикнул и потянулся рукой вниз, пытаясь освободить свой член от захвата. — Нет-нет, — Густав сжал пальцы чуть сильнее на напряженном стволе омеги, сам же размеренно погружаясь и чуть ли не выскальзывая из горячего нутра. Олли запрокинул голову, и Густав поспешил этим воспользоваться, прикусив ключицу, он стал подниматься выше, лаская шею омеги, несильно прикусывая кожу. Бедра все это время продолжали вгонять член внутрь тонкого тела, а пальцы так и сжимали подрагивающий ствол. — Тебе же нравится? — проговорил Густав в самые губы омеги. — Д-да… — Ты меня хочешь? — Да-а-а… — Тебе со мной хорошо? — Да. Да! Дай мне… пожалуйста… Олли метался под ним словно в горячечном бреду. Густав последний раз вогнал глубоко член в омегу и вытащил, отпуская пережатый ствол и обхватывая ладонью оба члена в момент наступившего оргазма. Сперма совместным фонтаном выстрелила, забрызгивая живот и грудь омеги белесыми потеками. Они молча привели, насколько это было возможным, себя в порядок и доехали до дома Олли. Густав затормозил на подъездной дорожке и развернулся к омеге. — Поехали со мной? Бери Питера… — Нет. — Но почему? Тебе же было хорошо! — Да. Мне было хорошо. Но мне было бы хорошо с любым другим альфой, после стольких-то лет воздержания, — Олли жестко посмотрел в глаза замершего альфы. — Да, ты мой истинный, поэтому тебе так легко получается сломать барьер моего нежелания. Но, как ты знаешь, в мире есть не один истинный. И на тебе свет клином не сошелся. Да и ты, на минуточку, женат. — Но у нас есть ребенок! Подумай о Питере! И я развожусь с Рэсси, мы никогда не любили друг друга. — Именно о Питере я и думаю в первую очередь, складывая воедино все факты. Ты изнасиловал меня, поставив метку и затем выгнав из дома. Ты отказался признавать своего ребенка, прислав для этого своего папу. Ты женился на первом попавшемся омеге. Ты набросился на меня в переговорной, да и сейчас, вместо разговора, на котором настаивал, ты пытаешься решить проблему физиологией. Я не хочу, чтобы мой сын однажды увидел, как у его отца сносит крышу. Ты опасен для нас. Уезжай! — Но я не помню того вечера, говорил же тебе… — Не имеет значения, что помнишь ты. Главное, что помню я…