Горький шоколад

Густав никогда не жаловался на здоровье, но после возвращения в родной Гётеборг, на следующий же день он отправился в клинику, чтобы пройти полное обследование. А заодно записался на приём к психологу. Необъяснимая потеря памяти вкупе с внезапным проявлением агрессии могли быть симптомами серьезного заболевания. Физического или душевного. И Олли был абсолютно прав, говоря, что Густав опасен для сына. Его слова, как ни горько было признать, имели под собой весомые основания. И перед тем, как вновь предпринять попытку переубедить Олли и доказать, что он может быть хорошим мужем и отцом — а отказываться от своей цели создать семью с любимым омегой Густав даже в мыслях не держал, — он твердо решил разобраться, в чем же была причина его странного и пугающего поведения той злополучной ночью? Так же не откладывая в долгий ящик, Густав занялся бракоразводным процессом. Рэсси отказался возвращаться в «задрипанный городишко» и остался в Стокгольме, чему Густав был только рад. В последний вечер в отеле после долгой и изматывающей ссоры им все же удалось договориться: инициатором развода будет выступать Рэсси. «Еще не хватало мне стать брошенкой, это я от тебя ухожу, неудачник!» — как он заявил, оттопыривая нижнюю губу. От Густава он потребовал обеспечить жильем в столице: «Достойным моего положения жильем, а не какой-нибудь халупой», новой машиной и перевести на личный счет сто тысяч евро «моральной компенсации за потраченные впустую годы». Расходы вместе тянули на большую часть состояния Густава, но торговаться и спорить он не стал: пусть договариваются адвокаты и решает суд, главное, чтобы Рэсси отстал раз и навсегда. Самому, как юристу, заниматься разводом Густаву не позволяла корпоративная этика, но знакомый адвокат по бракоразводным делам обещал устроить все быстро и практически без участия супругов. Если с разводом всё было понятно, то со здоровьем разобраться так просто не получилось. Врачи не нашли никаких патологий или отклонений, по словам кардиолога: «С таким сердцем хоть сейчас в космос», с мозгом тоже было всё в порядке, никаких подозрительных затемнений на томограмме или намеков на возможную опухоль не нашли. Гормональных изменений тоже не выявили. С одной стороны это радовало, но с другой — причина «срыва» так и не прояснилась. А значит, нельзя гарантировать, что подобного больше не повторится. Психолог, которого Густав посещал дважды в неделю, старался успокоить, искал причины в детстве, говорил, что записывать себя в преступники из-за одного неблаговидного поступка нельзя, советовал не переутомляться и применять методику самоконтроля… Но Густав с каждым днем всё больше впадал в уныние: ему нечего было предъявить Олли в доказательство, что он безопасен и надежен, как партнер. И как вернуть доверие и любовь своего истинного, Густав не представлял. Он писал Олли письма на корпоративную почту, так как личной не знал, выливая в строки раскаянье, любовь и тоску. Отправлял смс-ки, разослал запросы в друзья в социальных сетях… Ни на что ответа не пришло. Надежда, что в сердце Олли еще сохранились какие-то чувства, таяла, как весенний снег под ярким солнцем. А в душе Густава света оставалось всё меньше. Через месяц после возвращения в Гётеборг случилось событие, которое Густав хотел отложить на как можно дальше: о разводе узнали сперва родители Рэсси, а следом и его. Объясняться абсолютно не хотелось, но и избежать разговора не представлялось возможным. Густав, скрепя сердце и мысленно повторяя мантру спокойствия, заученную с подачи психолога, отправился в родительский особняк. — Свенсоны не разводятся! — только дав сесть за стол, пошел папа в атаку. — Это немыслимо! Отец кивнул, соглашаясь со словами мужа, но тут же налил Густаву пиво в высокий стакан, хоть таким своеобразным образом выражая солидарность альф. — Тебе важнее приличия или мое счастье? — спросил Густав, сделав глоток. — Пиво! Как это по-плебейски, — поморщился Перси, и Анунд, тут же отставив свой стакан, поднялся, чтобы принести для мужа вина. — Не говори ерунды, сын. Конечно, мне важно твое счастье, но… — Но раз так, — не дал продолжить Густав, — то поверь, с Рэсси у нас нет и не было ничего общего! С ним была не семейная жизнь, а сплошной фарс и притворство! — Вы так красиво смотрелись вместе, — обвиняюще сказал папа, будто именно это определяющее условие счастливого брака. — И у вас были бы чудесные дети!  — У меня уже есть ребенок, — брякнул Густав. Перси застыл с приоткрытым ртом на полувздохе, постепенно багровея. И лишь отец не растерялся: — О как, да ты времени не терял, сынок! Ну, за будущего маленького Свенсона! — он поднял стакан с пивом. — Кто этот омега? Поэтому ты и затеял развод, чтобы успеть жениться до родов? — Нет, — покачал головой Густав, с опаской глядя на начинающего задыхаться папу. — До родов жениться я опоздал. На два года как опоздал… — Это он?! — прорезался наконец Перси фальцетом. — Это тот самый наглый выскочка без роду и племени?! Нищая деревенщина, мечтающая о твоих деньгах! Он все-таки родил?! — Папа, — жестким тоном остановил крик Густав. — Я очень прошу тебя выбирать выражения, когда ты говоришь о моем омеге, папе моего ребенка… Подожди, что значит «всё-таки»?! — и тут в его памяти всплыли слова Олли: «Не я присылал своего папашку…», тогда, после известия о метке это прошло мимо, он не придал значение сказанному, но сейчас… — Стоп! Ты что, знал, что Олли беременный?! — Я не собираюсь разговаривать с тобой в таком тоне, — поджал губы Перси. — А придется! — Густав нахмурил брови. — Ты приходил с ним разговаривать? Как, когда, почему я об этом ничего не знаю? — Я просто хотел тебя уберечь от ошибки… — Перси сделал умоляющие глаза. — Этот Олаф совсем не та партия, о которой я мечтал для тебя… — Да уж конечно, — саркастично хмыкнул Густав. — Рэсси, у которого в задницу железнодорожный состав со свистом въедет, намного лучше! — Сынок… — укоризненно сказал Анунд, торопливо подливая вина в бокал Перси. — Выпей, дорогой, и не нервничай. Тогда, на дне рождения Перси, когда объявили вашу помолвку, — обратился он снова к сыну, — в доме каким-то образом оказался этот самый твой омега… — Между прочим без приглашения! — встрял папа. — Еще неизвестно, как он пролез на кухню, прощелыга. Да это проникновение в чужое жилище со взломом, ему повезло, что мы не вызвали полицию! — Ему стало плохо прямо в холле, обслуга заметила, — продолжил Анунд. — И пришлось вызвать скорую. Но мы не стали тебе ничего говорить, постарались сделать всё незаметно и без лишнего шума, чтобы не привлекать внимания гостей и не портить момент. — Чтобы не портить момент? — неверяще переспросил Густав. — Вы вообще понимаете?.. — он переводил ошеломленный взгляд с папы на отца. В голове не укладывалось, что близкие люди могли так поступить с ним. — Вы же знали, как мне тогда было плохо! И всё равно не сказали… — Я уверен, что это не твой сын, — выпив вино залпом, выдал папа. — Нет-нет-нет! — встряхнул он головой. — Чтобы там ни говорил сейчас этот распутный омега, он просто хочет выманить у тебя денег! Густав горько рассмеялся: — Он ничего от меня не хочет, не хочет видеть и знать! В отличие от вашего любимого Рэсси, развод с которым обойдется мне чуть не в полмиллиона! Так кто из них выманивает деньги, папа? — Не дожидаясь ответа, он поднялся на ноги. В груди клокотало и кипело, еще немного и он наговорил бы родителям лишнего, обвиняя их во всём. — Не лезь больше в мою жизнь! Я сделаю всё, чтобы вернуть Олли с Питером, нравится тебе это или нет. Уже выходя из гостиной, Густав услышал, как папа говорит отцу: «Питер? Какое плебейское имя…» — и с трудом удержался, чтобы не хлопнуть изо всех силой дверью. Вернувшись домой, Густав тут же написал Олли длинное письмо, полное сбивчивых объяснений и оправданий за случившееся в день помолвки, но сам понимал, как жалко выглядят все его попытки обелить себя спустя столько времени. И пусть родители поступили неправильно, его это не оправдывает. Медля с нажатием отправки, Густав бездумно смотрел на выплывшее окно спама: «Супер средство для потенции, эффект как во время гона!» Густав щелкнул по крестику в верхнем углу, но вместо того, чтобы исчезнуть, реклама открылась в отдельном окне. «Посоветуйтесь с врачом перед приемом, есть противопоказания, возможны побочные реакции» — гласила скромная надпись мелким шрифтом под крупными яркими слоганами, обещающими несколько часов космического блаженства. У Густава в голове будто что-то щелкнуло: эффект как во время гона, побочные реакции… Он уже целенаправленно забил в поисковик название средства и допечатал следом «отзывы». Прокручивая восторженные комментарии, вроде «членом гвозди можно было забивать», «омега рыдал от восторга», «всем рекомендую», Густав искал хоть что-то про недостатки чудо-препарата. И нашел: «Ни в коем случае не мешайте с бухлом, мужики! Нихрена не помню, что было!!! Очнулся, хер чуть до крови не стерт, а шлюха с моей меткой! Попал на такие бабки, врагу не пожелаю!» Развернув всю ветку, Густав читал вопросы других альф и ответы того неудачливого любителя продажных омег, чувствуя, как волосы на голове становятся дыбом — все симптомы совпадали с его собственными. Да, это бы объяснило всё. Загвоздка была в одном: он-то ничего не принимал в тот день для потенции… Механически прокручивая страницу вниз, Густав остановил взгляд на еще одной записи: «Мой идиот-муж подсыпал мне эту дрянь в кофе, африканской страсти ему захотелось, дебилу. В реанимацию с инфарктом попал по его вине! Все омеги твари! Теперь развожусь!» Так и не отправив письмо Олли, Густав встал из-за компьютера и принялся мерить комнату шагами, мучительно вспоминая, что он ел и пил в тот злополучный день, когда вернулся из командировки и узнал про измену. Еду и напитки в самолете точно можно было сбросить со счетов. Потом он поехал к родителям, там что-то ел и вроде пил бренди… А дома? Мог ли Олли добавить ему тайком лекарство для «африканской страсти»? Густав не долго думая набрал номер Олли, чтобы задать вопрос лично. «Набранный вами номер не обслуживается», — выдал механический голос без эмоций. Выслушав оповещение еще и на английском и дождавшись коротких гудков, Густав повесил трубку и огляделся вокруг. Куда он подевал вещи Олли? Кажется, свалил всё в большую коробку и засунул в дальний угол кладовки. Ну да, точно. Там они и должны быть. Чем черт не шутит, может, Олли был слишком расстроен в тот день, чтобы помнить о таких мелочах, и в них найдется флакончик с афродизиаком? Но через полчаса альфа сидел на полу среди раскиданных вещей и через муть непролитых слез разглядывал ажурную гравировку на найденном браслете «Моему Единственному. Густаву от Олли с любовью». Густав запрокинул голову вверх и уставился в потолок. Как оно могло быть, если бы не его непредвиденная агрессия? Что он потерял! Перед глазами мелькали калейдоскопом запечатленные в памяти кадры: Олли в первый день знакомства, краснеющий, с раздувающимися тонкими крыльями носа, вбирающий аромат только что представившегося ему альфы; их бешеная страсть тем же днем — они тогда не смогли дождаться даже вечера, сбежали с работы, и Густаву, в тайне от Олли, пришлось потом решать эту проблему с начальством; его нежный мальчик, встречающий прилетающего как на крыльях Густава — как же хотелось в тот период домой, каждый вечер; поддержка от его умненького Олли, когда они по вечерам обсуждали рабочие моменты и Густав советовался и делился проблемами по работе. И новый, сегодняшний Олли, не только обликом, но и уверенностью, что ли. Не менее привлекательный, а может, даже еще больше. Заводящий, сносящий голову и будоражащий и душу и тело. Густав не собирался изменять мужу, взятые на себя обязательства всегда были для него строгим ограничением — по работе приходилось сталкиваться с многими омегами, и предложений, а также попыток соблазнения было предостаточно. И ни разу, хоть и были желания тела, чего уж скрывать, он себе не позволил сорваться. Да и сомневался теперь Густав, что Олли тоже прыгал по первому щелчку в постель к альфам — это в нем, как ни прискорбно было признавать, говорила обида и ревность, выплескиваясь в обвинения. Но химия между ними была такой же сильной и сносящей преграды, как в тот, самый первый день, когда невинный омега оказался в постели едва знакомого альфы. И сын. Умненький мальчуган, такой же светловолосый альфочка — весь в отца. Всё это оказалось потерянным по вине Густава. Один срыв. Необъяснимый срыв. Густав снова перебрал все вещи Олли и не нашел никаких лекарств, даже подавителей и контрацептивов не было. Что же тогда? Он снова стал перебирать события почти трехлетней давности. Самолет-родители-дом. Самолет-родители… родители! Но не мог же папа?.. Может, это случайность, и Густав тогда выпил бренди, предназначенное не ему, а для отца? Все же его родители не молодеют, и мало ли какие проблемы в интимной жизни могли возникнуть. А о побочке смешивания с алкоголем папа мог и не знать, ознакомившись только с восторженными первыми отзывами и не долистав до низа страницы. Всё же придется начать с разговора с родителями. Признавать проблемы в интимной жизни перед сыном им будет, конечно, неприятно, но они должны понять, что от их ответов возможно зависит его счастье. Густав не сомневался, что сможет убедить отца и папу ничего не скрывать. Пока он предавался воспоминаниям и размышлениям оказалось, что уже полвторого ночи, потому разговор с родителями пришлось отложить. Как только днем выдалась свободная минутка, Густав набрал домашний номер родителей, собираясь договориться и заехать в гости после работы. Но выяснилось, что Перси с самого утра уехал в какой-то спа-отель, «восстановить расшатанные известием о разводе сына нервы» и проведет там несколько дней. По телефону Густав не стал задавать вопросы, ему требовалось видеть глаза и реакцию обоих родителей. Ничего не оставалось, как запастись терпением.