Горький шоколад

За несколько дней, что пришлось ждать, Густав передумал многое, читая и перечитывая разные сайты с отзывами на всевозможные возбуждающие либидо препараты. И убедился, что его действительно опоили какой-то подобной гадостью. До головной боли вспоминая тот вечер, Густав всё же смог припомнить, что ничего не ел и не пил, вернувшись домой, а сразу полез к Олли с расспросами. Значит, виноват бренди, выпитый у родителей. Вернее, его дополнительный ингредиент, не предусмотренный производителем. Оставался вопрос — для чего нужно было что-то подмешивать? Это было направлено именно на него, Густава, или действительно оказалось случайностью? Переживая и мучаясь от неизвестности, слушая вечное «Абонент не обслуживается» на звонки Олли и «Куда ты торопишься, сынок, что-то срочное?» от отца, Густав нервничал всё больше. Ощущение, что время утекает как вода в песок не покидало. Поэтому, стоило домработнику родителей, которого он упросил позвонить, не надеясь на быстрый отклик от отца — с меланхоличного и немного витающего в облаках Анунда станется через пару дней вспомнить о просьбе сына, — сказать, что герр Свенсон вернулся, как еле дождавшись окончания рабочего дня, Густав помчался в родительский дом. — Густав, сынок, не ждал тебя сегодня, собирался на выходные пригласить тебя посидеть с нами в ресторанчике. Помнишь, тот маленький и уютный дворик, дорогой, где мы хорошо отдохнули в прошлом месяце? — Перси обернулся к мужу. — Пап, я хотел у тебя спросить очень важную вещь. — Да, сынок? — Перси поставил перед Густавом и Анундом бокалы с брэнди, а себе налил любимый бейлиз. — Мы уже поужинали, но если ты хочешь, на кухне есть… — Нет, я не голоден, — отказался Густав, хотя и не ел с утра, но ему уже несколько дней кусок в горло не лез, аппетита не было вовсе. — Хорошо, милый, так что ты хотел? Что-то спросить? Папа говорил таким заботливым и безмятежным голосом, что Густаву на секунду стало безумно стыдно за свои подозрения. Но только на секунду. Стоило взглянуть на бренди, как на языке возник противный кисло-горький привкус. И все сомнения ушли. — Вернее, не спросить, а… Ну да, спросить, — Густав задумчиво понюхал, покрутил янтарную жидкость в бокале и уверенно отставил его в сторону. — Давно у отца проблемы с потенцией? Анунд, как раз сделавший глоток, поперхнулся и закашлялся. Перси подскочил к мужу и, укоризненно глядя на сына, стал хлопать по вздрагивающей спине. — У меня проблемы?! — взревел отец, вернув себе дыхание. — Ну, не у папы же, — флегматично пожал плечами Густав. — Что за несмешные шутки! — Знаешь, отец, если при том ноябрьском судьбоносном разговоре здесь, у вас в гостиной, что случился почти три года назад я выпил возбуждающее средство, подмешанное в бренди, не случайно, то мне бы хотелось знать — зачем? — Густав внимательно посмотрел в слегка порозовевшее лицо папы и заметил, как его взгляд метнулся в сторону. — Сперва про измену сообщил, а потом возбудителя дал? Пап, что ты хотел? Чтобы мне крышу снесло? Ждал, что я потеряю контроль и сотворю с Олли что-нибудь такое, после чего он со мной не останется? Ты, наверное, на седьмом небе был, когда так и случилось? Тебе же Олли как кость в горле! — Да при чем тут эта деревенщина?! — не выдержал Перси взглядов двух альф: гневного и тяжелого от Густава и удивленно-настороженного от Анунда. — Я же говорил, что к нам в гости должен был заглянуть Рэсси. Просил тебя его дождаться! А ты не послушал! Если бы ты так не спешил к своему замухрышке, то пометил бы Рэсси, а не это убожество! — Перси, как ты мог? — неверяще спросил Анунд. — Всем известно, что эти средства очень вредные! Густи могло стать плохо… — Глупости, — отмахнулся Персиваль, — все эти предупреждения сплошная перестраховка! — И почему ты так в этом уверен? — Анунд свёл брови. — Ты и мне это подсыпал? — Нет! Нет! И не думал! — мгновенно опроверг предположение мужа Перси и нервно сжал в руках расшитую гладью диванную подушечку. — Ану, дорогой, как ты мог такое даже подумать?! — его глаза наполнились слезами. — Я просто хотел помочь нашему сыну найти свое счастье, немного подтолкнуть навстречу… Кто же знал, что все мои старания пойдут прахом? Но я никогда больше, ни-ни… чтобы тебе… никогда! Неужели ты мне не веришь? Подозреваешь… — он прижал скомканную подушку к груди, и прозрачная слеза покатилась по щеке. — Верю, верю, медовый мой, конечно, верю. Густав недовольно нахмурился: отец, как всегда, сразу же растаял, стоило папе выдавить слезинку, но на него этот маневр давно не действовал. — Подтолкнуть навстречу счастью? — переспросил он возмущенно. — Твои старания? Это теперь так называется? — Рэсси был хорошей партией! Лучший для тебя жених в Гётеборге, да и во всей Швеции! — тут же забыв про слезы, парировал Перси. — Ты, наверное, забыл, что мы с Рэсси разводимся? — понизил голос Густав, едва сдерживая себя. — Этот твой обожаемый сученыш поимеет меня как кутенка, ополовинив состояние. — Это ты оскорбил его изменой! — вскинулся Перси. — Что посеял, то и пожнёшь! Думаешь, я не знаю, что ты бросил бедного Рэсси на вечеринке, а сам бесстыдно укатил сразу с двумя омегами? На глазах у всех! Представляю, как тяжело было несчастному мальчику, как стыдно! Он рыдал, рассказывая мне об этом! Ему ничего не оставалось, как подать на развод, чтобы сохранить хоть остатки чести. — Что? Всё было не так… — Не надо, не надо оправдывать свои низкие мотивы, — не дал себя прервать Перси, а Густав даже рот открыл в шоке от того, как можно всё вывернуть наизнанку, и ещё выставить Рэсси — Рэсси, а не Олли! — жертвой. И это после всего того, что папа сделал? Перси же, заметив, что сын ошеломленно молчит, продолжил обличительную речь: — Но что уж, не хочешь жить, как порядочный альфа с единственным омегой всю жизнь — не надо. Пусть! Пусть сын пошел по кривой дорожке адюльтера, пусть плюет в лицо многовековым традициям и устоям, я переживу, я сильный. Внук и наследник теперь есть, можешь вообще не жениться. Густав, потрясенно уставившись на родителя, уловил главное из потока бредовых инсинуаций: — Ты же еще на днях не признавал моего ребенка, а теперь… — он подался вперед. — Подожди-ка, а откуда ты знаешь о метке? Я же не говорил! И с чего вдруг поменял мнение? Ты виделся с Олли? — Ну, я, конечно, тогда рассчитывал на метку для Рэсси, но даже лучшие планы не всегда удаются. А этот твой, — Перси сморщил нос, — подавители мог бы пить хоть для приличия, незамужний омега, тоже мне! Да от него тобой за версту несет. Зато я познакомился с мальчиком. Вылитый ты в его возрасте. Здоровенький, красивенький, умненький! Надо будет подыскать ему хорошего няня, когда заберем к себе. — Заберем?.. Папа, только не говори, что ты специально ездил в Стокгольм и встречался… Как ты вообще успел-то всё? — Частные самолеты еще никто не отменял. Связи делают все, запомни сынок, — гордо подбоченился Перси. — Так ты тогда сорвался в ночи в Стокгольм? Почему я всегда всё узнаю последним? — Анунд попытался привлечь внимание, но ни муж, ни сын не отреагировали, полностью поглощенные ссорой. — Я даже знать не хочу, что ты наговорил Олли… Хотя, нет. Что ты сказал ему? Вот почему он не отвечает на звонки! Что ты наделал?! — Густав с усилием потер ладонями лицо. — Я сказал ему правду, — Персиваль пожал плечами. — Ребенку-альфе не место рядом с двумя распутными омегами. Какой они подадут ему пример? Кем воспитают? Сутенером? Это просто преступление оставлять Петтера, рядом с этими… — Он Питер. — Дурацкая мода! Поменять имя в таком возрасте не поздно, он быстро привыкнет. — Что ты несешь, папа, ты вообще себя слышишь? — Густав смотрел в родное лицо, не понимая, как человек, всегда казавшийся ему образцом порядочности и благородства, мог говорить подобное. — Я всегда хочу только как лучше! — с надрывом воскликнул Перси. — Дорогой, — отец вновь подал голос. — Вспомни, благими намерениями… — Это мои сын и внук! И я знаю, что для них лучше! — взвился Перси, недовольный замечанием мужа. — Я не хочу вас видеть. Не смейте вмешиваться в мою жизнь. Всё. Более чем предостаточно — вы испортили, что только возможно, и я не знаю, как мне теперь это исправлять, — Густав поднялся на ноги. — Но… — Если я еще хоть раз услышу, что ты приближался к моему сыну или к Олли, преследовал, угрожал, то через суд добьюсь, чтобы тебя признали социально опасным, — пригрозил Густав и выскочил из гостиной, внутренне кипя. — Перси, тебе не кажется, что ты все же перегнул палку? Даже мне стыдно за твои поступки, дорогой, — донесся укоризненный голос отца. — Но я же делал всё только для него! Неужели вы не понимаете? Он же… — нервным тоном начал папа, но Густав уже не слушал. Он торопился — ему срочно нужно было в Стокгольм: страшно представить, что наговорил папа Олли, наверняка тот напуган, обижен и ужасно расстроен. А Питер? Он хоть и маленький, но чувствует эмоции, всё видит и подмечает. Надо срочно к ним, успокоить, убедить, что никто не будет вмешиваться в их жизнь без их желания. И если Олли сочтет, что Густаву в ней не место, что ж, придется смириться и быть приходящим отцом для Пита, но больше никто не будет Олли ни к чему принуждать! Частный самолёт Густаву было не у кого просить, связями папы он похвастаться не мог, на машине получилось бы слишком долго, да и не в том он был состоянии, чтобы садиться за руль — слишком взволнован, так что оставался один вариант — поезд. И Густав отправился сразу на вокзал. Ему повезло, удалось буквально в последние минуты перед отправлением купить билет. Заявляться в квартиру к омегам на ночь глядя, когда ребенок наверняка уже десятый сон видит, Густав не стал и промаялся до утра, не сомкнув глаз в ближайшей гостинице, чтобы успеть перехватить Олли до работы. И уже с семи часов занял пост на площадке. Но миновало восемь, полдевятого, девять, а Олли так и не вышел. Только тогда Густав решился нажать на звонок. Дверь открыл Винс, заспанный, с взъерошенными волосами, делающими его еще больше похожим на задиристого воробья. — Да что же это такое? От вашей семейки покой когда-нибудь будет? — только увидев, кто перед ним, раздраженно заявил Винс и попытался захлопнуть дверь перед носом Густава. Но тот успел всунуть ботинок в щель и помешал закрытию. — Подожди, умоляю, мне очень нужно, просто необходимо увидеть Олли! Как он, что с ним? Почему он не пошел на работу? Заболел? — А не знаю, — садистски улыбаясь, выдал Винс, перестав тянуть дверь на себя. — После визита твоего папаши, Олли собрал вещи, забрал Питера и уехал. — Куда? — чувствуя, как внутри что-то рвется, упавшим голосом спросил Густав. — Так я тебе и сказал! — фыркнул Винс. — Хоть обыскайся, никогда не найдешь! «Никогда» — прозвучало приговором. Сутки без еды, переживания, долгая дорога, бессонная ночь сделали своё дело, и Густав без сил съехал по стене. Он опоздал.