Горький шоколад

Горячая стеклянная банка чуть не выскользнула из пальцев. Олли перехватил её поудобнее, рискуя обжечься, и поставил на стол перед папой, раскладывающим по таким же, уже простерилизованным банкам нарезанные овощи. Тот коротко глянул: — Устал? — Не, нормально. — Нет ничего лучше своих заготовок на зиму, разве в городе такое купишь? — папа покрутил перед глазами заполненную салатом банку. — Всё своё, всё натуральное, — произнес он с удовлетворением. — Знаешь, ко мне ведь из ресторана в Гётеборге обращались, хотели покупать овощи, да я отказал. — Почему? — Олли вытер покрасневшие от горячей воды руки льняным полотенцем, сдул прилипшую ко лбу взмокшую от пота и пара чёлку. — Да некогда еще и им, у меня ведь всё по старинке, вручную, а силы-то уже не те, помощников нет… — папа осёкся, поставил заготовку на стол и повернулся к Олли. — Я рад, сынок, что ты вернулся. Сердце по тебе болело. Отец-то не скажет, конечно, но и он переживал, корил себя за суровость, только и первым на мировую пойти не мог. Знаешь, это всё итальянские гены — у всех альф в роду Денейро упрямства и гонора не занимать. А родная кровь не водица, не выплеснешь за околицу. Вот и мучился, горемычный, и так не сяк, и сяк не эдак. Хорошо, что у тебя хватило омежьей мудрости сделать первый шаг и помириться с отцом. Олли промолчал: он бы не сделал этот первый шаг, если бы не вынудившие к тому обстоятельства. — Да и ребятёнку у нас лучше́е, — продолжал свою мысль папа, сноровисто заливая кипящим маринадом содержимое очередной банки. — Ну что там в этом Стокгольме? Сплошные выхлопные газы. А у нас вон воздух какой, на побережье вообще самый целебный климат! — Па, мы в ста километрах от побережья, — уточнил Олли, подготавливая очередную банку. — А Стокгольм вообще-то не зря островом на сваях* зовут, он весь, считай, в море. — Ой, да какое там у них море, всё в мазуте да нефти, — махнул папа рукой. — Наше Северное чище и лучше. А уж когда вся семья в сборе, так во всем мире места лучше не найдешь! — папа приобнял Олли за плечи. — Мы очень скучали по тебе, сын. — И я… Олли заулыбался. В их семье нежности не были заведены, и сказанное грело душу. Особенно после такого долгого периода отчуждения и холодности. Он до последнего момента сомневался, правильно ли поступает, когда принял решение приехать в отчий дом. Боялся, что их и на порог-то не пустят. Но зря — словно по негласному уговору ни отец, ни папа не вспоминали о былом, и приняли Олли с Питером пусть и не с распростертыми объятиями, но словно расстались по жизненным обстоятельствам совершенно ненадолго, будто никогда и не звучало страшных слов: «Ты нам не сын!».  — И Питу тут нравится, — добавил Олли, по-прежнему улыбаясь. Питу не просто нравилось, он уже несколько дней пребывал в непреходящем восторге от фермы Денейро, где для него нашлось столько всего нового и интересного. И сейчас в приоткрытое окно кухни долетал его радостно-звенящий голосок и смех. Манни, младший брат Олли, к огромному удовольствию обоих, качал Пита на самодельных качелях, привязанных к ветке огромного дуба. Этот дуб помнил не только Олафа и Манфреда совсем несмышленышами, но и их отца Ивора маленьким сорванцом. А может быть и пра-о-деда, приведшего когда-то в свой дом черноглазого альфу-итальянца Денейро, передавшего потомкам свою фамилию и горячий нрав. Тоже ведь, наверное, прадеды поженились против родительской воли, вряд ли чистокровные северяне, никогда не покидавшие Швецию, обрадовались зятю-иммигранту — подумал Олли и вздохнул. Почему родители вечно считают, что могут вмешиваться в жизнь детей? Он никогда не будет давить на Пита, ни-ког-да! И ни за что не позволит другим решать за него. Шинкуя овощи на полном автомате, Олли вновь, в который уже раз, вспоминал причину, заставившую его вернуться в родные места. Тяжелый и монотонный труд на ферме, от которого Олли успел отвыкнуть, выматывал физически, но не отвлекал от мыслей, и в голове постоянно прокручивалась та ужасная встреча с его давним кошмаром — папочкой Густава. Когда Олли увидел его на пороге, первое, что подумалось — с Густавом произошло что-то ужасное! Страх окатил с ног до головы, будто ледяной водой из ведра, затмевая все остальные чувства. Только поэтому, растерявшись в первые секунды, Олли позволил Персивалю бесцеремонно отстранить себя с пути и войти внутрь. И тут же Олли пожалел об этом. — Так-так, — осматриваясь по сторонам, произнес Перси. — Значит, тут и проживает беспринципный разрушитель семьи моего наивного и доверчивого сына. Бедненько, но отнюдь не чистенько, а вовсе и убогенько, — издевательски нараспев вынес он свой вердикт и без спроса прошёл в гостиную. — Какая отвратительная мазня, — скривился он на картины Винса, развешанные по стенам. — Хотя чего еще ждать от… — Зачем вы пришли? — прервал его Олли, разозлившись на себя из-за глупой паники о том, за кого он вообще не должен бояться и переживать. — Говорите, что хотели, и уходите! Тянуло, ничего не слушая, вообще без разговоров схватить за шкирку этого наглого омегу и выкинуть вон пинком под зад. Но Олли понимал, что с того станется еще и в полицию заявление накатать о причиненном насилии и синяков себе поставить для правдоподобности, поэтому сдерживался. — Зачем пришел? — переспросил Перси подняв тонкие брови. — Чтобы сказать тебе, что можешь не рассчитывать ни на один ломаный цент из состояния Свенсонов для своего щенка! — Вас Густав прислал? — сдавленно спросил Олли, чувствуя дежавю. Только сейчас он не в больнице, он здоров и полон сил, и плевать ему с высокой колокольни на состояние Свенсонов и на всю их семейку. И что бы ни услышал, из колеи его это больше не выбьет. — Да конечно! — хмыкнул Перси. — Пришлет он… Он поверил твоим сказкам про сына, но меня не обманешь! Я-то знаю, что ты за фрукт. Еще тогда понял. Сперва по любовникам бегал направо и налево… — Он уселся в кресло и закинул ногу на ногу, глядя на Олли снизу вверх, но с явной демонстрацией превосходства. — Что глаза таращишь? Я сам видел, как ты с тем уродским бородатым альфой в обнимку шлялся, как он тебя кофе поил и пирожными кормил чуть не с рук. Тьфу, мерзость! И не просто видел, а и сфотографировал, чтобы Густи знал, что живет со шлюхой! — Так это из-за вас тогда Густав решил, что я ему изменяю? — Олли тоже уселся в кресло напротив и сложил руки на груди, злость внутри стала холодной и чистой. Он даже с каким-то любопытством рассматривал Перси. Глядя на холеное, всё еще, наверное, привлекательное для альф лицо, пусть и выражающее сейчас брезгливость и высокомерие, Олли казалось, что он видит перед собой какую-то ядовитую жабу редкого вида. — Не решил, а узнал! — помахал Перси перед своим носом указательным пальцем. — Почувствуйте, как говорится, разницу. Мой сын доверчивый слепец, ты бы со своей хитростью мог водить его за нос всю жизнь. Но я не такой! И словам о невинных омегах давно уже не верю. И правильно делаю. Да ты посмотри на себя — не женат, а с меткой и запахом женатого альфы ходишь напоказ и ребенком своим тычешь, как будто тебе все должны! Олли непроизвольно схватился за свободный воротник домашней рубашки, сжимая его в пальцах и прикрывая метку. — Что, прячешь? Раньше надо было думать! Ты же знаешь, что Густав женат, а туда же, хвостом крутить. Но не на тех напал, дорогуша! Ничего тебе не обломится! Отстань раз и навсегда от Густава! А будешь упорствовать, я тест ДНК сделаю и так тебя ославлю, как лгуна и мошенника, на другом краю света от позора не спрячешься! — Вы бредите? Да по вам всем психушка плачет! И желательно тюремная. Как я от вас устал. От обоих, — Олли вскочил, не в силах усидеть на месте. Значит, Персиваль считает Густава доверчивым дураком? А его, Олли, безнравственным охотником за деньгами альф? Ну это уже ни в какие ворота! Олли не выдержал: — Вы больной на всю голову! Этот ваш невменяемый сыночек меня изнасиловал и пометил, а после выгнал беременного на улицу. Он трус и подлец! Даже когда узнал, что у меня будет ребенок, спрятался от ответственности за ваши панталоны! Да ещё и врет теперь, что ничего не помнит, ни о чем не в курсе! — Не смей оскорблять моего сына, ты, ничтожество вонючее! Густав не лжец! С Перси слетела великосветская маска, он тоже вскочил на ноги, и оба омеги стояли теперь друг напротив друга, меряясь разъяренными взглядами. — Он насильник и лжец! Яблонька от яблони, оба вы гнилье! — Да ты за честь должен был принять, что он вообще на тебя внимание обратил, деревенщина! Сидел бы со своими овцами, вот для тебя самая подходящая компания! Так нет, понесло его жопой крутить перед порядочными альфами! — Перед порядочными? — Олли демонстративно расхохотался. — Овцы и то порядочнее! Если бы я мог, я бы сию же секунду стер это проклятое клеймо с шеи! И да, от меня воняет, потому что меня пометил ваш вонючий сын! — Ах ты дрянь! Если бы не случайность, то Густав бы совсем не тебя пометил! Всё из-за тебя! Названивал ему, дёргал, это ты мне все планы порушил! — Вы давно у психиатра проверялись? — Олли покрутил пальцем у виска. — Какие планы? — Такие! — Перси упер руки в бока, словно базарная торговка. — Он должен был еще в тот вечер пометить Рэсси, я же всё просчитал: Рэсси приходит, внезапная страсть, метка и — вуаля! — Вы такой же лжец, как и Густав! Это невозможно просчитать! — Ты тупой омега с овечьими какашками в голове! Возбудитель в алкоголь, и альфе от побочек сносит крышу похлеще, чем во время гона! — выкрикнув последнее слово, Перси резко прижал ладонь к губам. — Что? — во внезапно наступившей тишине вопрос прозвучал неестественно звонко. — Вы опоили Густава перед тем, как он вернулся ко мне? Это из-за вас?.. — Олли отступил на шаг, глядя на Персиваля с ужасом. — Вы монстр… Перси выпрямился и смерил его раздраженным взглядом: — Когда твой сын захочет привести в дом какого-то прощелыгу, ты меня поймешь. Олли покачал головой: — Нет, я вас никогда не пойму. Уходите, мне противно на вас… Договорить ему не дал звук открывающейся двери. И тут же раздался голосок Питера: — Па-а, па-а, мы плисли! — Отвратительная дикция, — скривился Перси, но тут его лицо сначала застыло, а затем, словно по мановению волшебной палочки изменилось, стоило ребенку забежать в комнату. — О-о, — выдохнул Перси удивленно и присел на корточки. — А что это за чудесный маленький альфа? Боже, он вылитый Густав и детский аромат точь-в-точь… — Я не Усти, я Пит! — важно сказал Питер. Олли подхватил его на руки и прижал к себе. — С кем вы там говорите? — заглянул в комнату Винс и перекосился, заметив Перси. — Здрасьте, давно не виделись и еще бы век не встречались! Ты зачем его пустил? — спросил он недовольно у Олли. — Да он сам как-то… просочился, — ответил Олли, стараясь повернуться так, чтобы закрыть собой ребенка от настырного внимания Персиваля, но тот двигался вслед, не переставая сюсюкать какие-то глупости. — Ну так я его сейчас обратно… просочу, — мрачно пообещал Винс. — Пройдемте на выход, — тронул он Перси за плечо. — Тут вам не рады… — Это сын Густава! — заявил тот громко, сбросив руку с плеча. — Да неужели дошло? — насмешливо спросил Винс, а Олли только закатил глаза на неадекватность папаши Свенсона, по непонятной причине сменившего свой курс на противоположный. — Сын, которого вы скрыли! — обвиняюще ткнув поочередно пальцем в обоих омег, Перси раздул ноздри. — И должны вернуть! — Чего?.. — Ща! Возгласы Олли и Винса прозвучали одновременно, они шокировано переглянулись и немного нервно рассмеялись. — Он больной, не обращай внимания, — Олли перехватил покрепче Пита. — Сейчас, мой хороший, этот гадкий дядя уйдет, и мы пойдем ужинать. — Гадкий?! — Перси взвился, будто вожжа под хвост попала. — Я твой о-дедушка, малыш, и скоро мы будем жить вместе, — обратился он к ребенку, а потом перевел взгляд на Олли и зло прищурился: — Ты должен вернуть Густаву сына, омега не может воспитать альфу, тем более в противоестественной связи с другим омегой! — Перестаньте кричать и уйдите уже наконец, иначе я сейчас вызову полицию, — устало произнес Олли. Пит, почувствовав его состояние скуксился и надул губы, собираясь заплакать. — Я обращусь в органы опеки и они вернут сына отцу! Мальчику в этом притоне не место. Персиваль Свенсон всегда получает, что хочет! Максимум через неделю я добьюсь, чтобы тебя лишили родительских прав и забрали Пи… Петтера! — под раздавшийся громкий рев малыша, Перси выдернул из светловолосой макушки пару волосинок, потрясая ими в воздухе с видом победителя, резко развернулся на выход и быстро выскочил из комнаты. — Что это вообще было? — спросил Винс, когда совместными усилиями им удалось успокоить Пита и усадить ужинать. Олли тяжко вздохнул и отправил очередную ложку с пюре в рот сына, тот капризничал и отказывался есть сам, хоть уже и умел. — Сперва он орал, что я ничего не получу, как будто мне от них что-то надо, и требовал, чтобы я отстал от Густава, потом проговорился, что это он подмешал Густаву какую-то дрянь, из-за чего у него тогда тормоза отказали, ну, а потом ты видел. — Усти! Усти! Када он плидет? — Пит поднял перемазанную в пюре мордашку. — Ешь, милый, — Олли набрал еще ложку. — Так значит, Густав не врал, говоря, что ничего не помнит? — уточнил Винс, задумчиво мешая сахар в чашке чая. — Ой, я ничего уже не знаю и не понимаю. У меня голова просто раскалывается, — признался Олли. — Как думаешь, угрозы Свенсона не на пустом месте? Он может натравить на нас опеку и соц.службы, доказывая, что у отца условия будут лучше? — От такого любой подлянки ждать можно, — хмурясь, сказал Винс. — Он реально ненормальный. Крови попортить много может. Как он нас вообще нашел-то? Густав, что ли, сдал? — Нет, не думаю, — покачал головой Олли. — Знаешь, мне теперь кажется, что Густав и правда не знал о Пите, пока не увидел. И он не стал бы посылать никого с угрозами, ты же читал, какие он мне письма пишет… Но вот его папаша меня серьезно беспокоит. Он сжал губы, обдумывая возможные действия, а потом решительно отложив ложку, взял свой телефон и выключил его. — Винс, я думаю, нам с Питом нужно на какое-то время уехать. Я не хочу, чтобы этот псих подкарауливал нас или заявлялся сюда с чиновниками по защите детей. Волосы он взял, тест наверняка сделает, а когда убедится… — Да, — кивнул Винс. — Когда убедится, вообще как пиявка присосется. Ты прав. Но куда вы поедете и как же работа? — Возьму пока отпуск, а там подумаем. Вот куда… — Олли задумчиво посмотрел на сына. — Пит, а хочешь посмотреть овечек? — Дя! — мгновенно отреагировал Пит. — Ну вот и решили, — Олли грустно улыбнулся. — Пойду собирать вещи. Лучше, если мы уедем прямо сейчас. Как-то неспокойно мне…