Горький шоколад

Под подушкой ожил телефон, поставленный на виброрежим — сработал будильник, посылая дрожь прямо в ухо, и Густав с трудом разлепил глаза. Проводить ночи в доме, где в воздухе витал аромат такого близкого сейчас, но недоступного Олли, оказалось непростым испытанием. Густав долго не мог заснуть, ворочаясь с бока на бок, а когда наконец засыпал, его преследовали яркие эротические сны, где он вновь мог трогать и обнимать своего омегу, наслаждаясь его телом и ласками… из этих снов так тяжело было выплывать в реальность. Да еще и подъем на работу пришлось перенести на более раннее время из-за дороги. Времени на сон категорически не хватало, и все-таки Густав за последние почти три года никогда еще не был так счастлив просыпаться по утрам, ведь рядом, практически за стенкой, спали Олли с Питом. И пусть ради того, чтобы видеть их, приходилось ездить из Гётеборга, тратя по два часа в одну сторону — никаких времени и сил не жалко ради улыбки сына при встрече. А усталость после трудового дня проходила вмиг, стоило взглянуть в глаза Олли, в которых недоверчивость и опаска постепенно, день за днем, менялись на теплоту и симпатию. Густав больше всего на свете боялся разрушить хрупкое, словно росток весной, проявляющееся между ними чувство. Оно не напоминало ту страсть, что обрушилась лавиной на них при знакомстве и поглотила с головой. Тогда он не думал о будущем, не ценил каждый миг, просто не представляя, что могло быть иначе. Но, после всех испытаний, его любовь к Олли стала не просто требовательным желанием обладать, а пропиталась всепоглощающей нежностью и потребностью заботиться и защищать. И только сейчас Густав понял, почему про омег говорят «вторая половина», когда почувствовал наконец-то себя цельным рядом с Олли. Тихо одевшись и стараясь не наступать на уже изученные скрипучие половицы, Густав спустился вниз из мансарды под самой крышей, что выделили ему родители Олли для ночлега. — Ну что ты мотаешься туда-сюда, как маслобойка в сливках, — сказал как-то вечером ему Йоран. — Не успел приехать, уже назад надо. Оставайся, утром помчишься на свою работу. Олли тогда демонстративно скривил губы, но в его взгляде Густав прочел радость от того, что его приняли родители и получится проводить все вечера вместе. Если Йоран сразу проявил доброжелательность к внезапно появившемуся потенциальному зятю, то насчет своего отца Олли не слукавил: Ивор оказался действительно суровым альфой, не склонным к сантиментам и проявлению излишней дипломатичности. Перед тем, как его муж озвучил разрешение ночевать в их доме, он устроил Густаву настоящий допрос с пристрастием за закрытыми дверями маленькой мастерской, что служила альфе подобием личного кабинета. Заперев дверь на внушительный засов, плотный и коренастый Ивор, сверкая черными глазами, развернулся и двинулся на Густава, раздувая ноздри: — Долго еще моего сына во грехе жить заставишь? Меченый, с ребенком и незамужний, да таких раньше камнями из деревень выгоняли! Что же ты, сучий потрох, творишь-то?! Оправдываться и объяснять, что поставил метку в беспамятстве, что не знал про беременность, Густав не стал. Понял — бесполезно, да и не так Ивору важно, что было, важнее, что будет. Глядя прямо в глаза рассерженного мужчины, Густав спокойно и негромко сказал: — Я сожалею о своих ошибках в прошлом. Но я люблю Олли и сделаю всё, чтобы он был счастлив. Ивор зло фыркнул: — Сожалеет он! Ты хоть лютеранин? — Густав быстро кивнул. — В церковь ходишь? — грозно прищурившись, спросил Ивор. И Густав снова кивнул, хотя в церкви не был сто лет, а если и заходил когда, то не на службу, а послушать орган или полюбоваться витражами. Но про это говорить точно не стоило. — Ну ладно, — Ивор внезапно сменил гнев на милость, уселся на высокий табурет у верстака и кивнул Густаву на такой же напротив: — В ногах правды нет, а разговор у нас долгий, — и словно в доказательство достал откуда-то снизу большую пузатую бутыль с узким горлышком. — Яблочный сидр, сам делал. Давай-ка, вон с полки стаканы достань и садись, расскажешь мне, чем живешь, как моих сына с внуком обеспечивать собираешься, да почему Олаф на тебя то волком смотрит, то овцой перед забоем. Тогда они засиделись до позднего вечера, омеги не рискнули их тревожить, а когда альфы вышли, не очень твердо ступая по земле, на лицах Олли и Йорана застыло одинаковое выражение: «Ну как?». Ивор подошел к Йорану, положил руку на плечо: — Ну что, бать, дал я свое благословение этому обормоту, убедил он. На руках меня смог победить, представляешь? — он пьяно икнул. Густав тактично промолчал, что победить ему удалось именно потому, что сам он выпил намного меньше, чем Ивор. — Хоть и выглядит глистой городской, но внутри не тряпка, настоящий альфа, хоть и мудила, конечно — столько времени Олафа окольцевать не мог! — продолжил тот, не стесняясь в выражениях. — Ну да оба дураки, наш-то тоже хорош, гонор у него, ишь! Ладно, то дело былое. Главное, что Олли за ним будет как за каменной стеной. В общем, я решил! Слово за тобой: доверим мы свою кровину в его руки? — Раз ты решил… — Йоран чуть наклонил голову. Вроде и не оспорил, но и не согласился, оставив слово за собой. Ивор этого не понял, приосанившись, он взглянул на Густава, мол, видал, как меня муж слушается? Йоран же, пряча улыбку, аккуратно придержал за рукав сына, который явно хотел возмутиться, что его мнения никто не спрашивает. Олли обвел глазами всех троих, задержав взгляд на Густаве, и тихонько хмыкнул на его подмигивание, правильно поняв посыл: «Хочется Ивору показать патриархальность семьи — пусть, решать всё равно тебе». Олли прикусил нижнюю губу, чтобы не рассмеяться.  — Ложитесь-ка вы все спать, полуночники, — предложил тем временем Йоран, ласково обхватывая рукой мужа за талию и увлекая в дом. — Утро вечера мудренее, там разберемся, — на пороге он обернулся: — Густав, тебе уже явно за руль нельзя. Олли, проводи его в мансарду на ночлег. — Прогуляемся перед сном? — предложил Густав Олли, и тот согласно кивнул. В саду одуряюще пахло какими-то цветами, то ли пионами, то ли жасмином, Густав никогда в них не разбирался. Но намного более пьянящим ему казался аромат, исходящий от Олли, сладость шоколада с ярко-выраженной горчинкой сводила с ума. Темные деревья, подсвеченные садовыми фонарями, образовывали над ними природный купол, отсекая от внешнего мира, будто они одни, вдвоем во всей вселенной. Остановившись под ближайшем деревом, Густав привлек к себе Олли и обнял. Они стояли в обнимку, слушая звуки природы, ощущая дыхание и биение сердец друг друга. Ничего не говоря, но чувствуя удивительное единение. Именно тогда Густав понял, что Олли любит его по-прежнему, его молчание и тепло обнимающих рук сказали об этом гораздо яснее, чем те оба раза спонтанного секса в переговорной и на капоте машины, и чем могли бы сказать тысячи слов. И его мимолетный поцелуй, невинный и почти платонический на пороге комнаты в мансарде перед расставанием на ночь, оказался слаще и дороже самого яркого оргазма. Это была первая ночь, что провел Густав на ферме Денейро. А позже прозвучало предложение оставаться и дальше ночевать уже на положении «жениха». Выйдя в предрассветный сумрак двора, Густав с наслаждением потянулся, полной грудью вдыхая свежий, пахнущий травами воздух. Так не хотелось возвращаться из этого спокойствия и умиротворенности сельской жизни в бурлящий город, но работа не ждет, а после выплат алчному Рэсси, на счету останется не так много денег, чтобы позволить себе расслабиться и побездельничать. Ведь теперь обеспечивать нужно не только себя, но и семью. «Семь-я. Пока еще не семь, но я постараюсь», — произнес мысленно Густав и улыбнулся. Он верил, что они с Олли будут вместе и Питеру еще наделают братишек. Лежащая прямо перед машиной белоснежная длинношерстная овца посмотрела на него презрительно своими жутковатыми глазами с квадратными зрачками, но все же лениво поднялась, освобождая проезд. — Вечером приеду, место не занимай, — сказал ей Густав, садясь за руль. Но сдержать обещание не получилось. После работы, когда он уже выехал из города в сторону фермы Денейро позвонил Рэсси и категорично потребовал присутствия завтра рано утром в Стокгольме: его адвокат смог договориться рассмотрения дела о разводе в срочном порядке, вклинившись первыми в плотное расписание, найдя окошко в назначенных слушаниях. — Милый, или завтра утром, или жди еще минимум полгода. Я собираюсь на курорт, подвернулась хорошая компания. — А твой курорт нельзя немного передвинуть? — про хорошую компанию Густав спрашивать не стал, его абсолютно не интересовало, с кем Рэсси проводит досуг. — У нас же слушание должно было быть на следующей неделе только. У меня встречи назначены и… — Я не буду подстраиваться под тебя. Мне не горит, как понимаешь, — Рэсси томно растягивал слова в трубку, зная, как это бесит Густава. — Съезжу на курорт, подлечу нервы, между прочим расстроенные тобой! Пришлось разворачиваться к дому, благо проехал еще не так много пути. Позвонив шефу и предупредив о завтрашнем отсутствии, он связался с Майклом, своим помощником, и переложил некоторые дела на него, а так же поручил обзвонить клиентов и корректно отказаться от остальных встреч. Параллельно со звонками Густав проверил сайт с авиа и железнодорожными расписаниями. Ему повезло, нашлись места в самолете, удалось заказать авиабилеты в Стокгольм первым рейсом туда и самым поздним обратно: неизвестно еще было, как быстро все пройдет, да и веры Рэсси в его договоренности не было ни на эре*. Так и оказалось. Прилетев утром в Стокгольм, Густав уже в девять часов был в зале ожидания здания суда перед резной деревянной дверью. Секретарь, сверившись с документами, объявил, что слушание назначено на двенадцать часов. Телефон Рэсси молчал. — И это ты называешь утром?! — рычал Густав на мужа, когда тот наконец соизволил появиться в здании суда за пятнадцать минут до начала заседания. — Конечно, утро, дорогой. Ты знаешь во сколько я вчера лег? Рэсси был как всегда обворожителен, словно модель, только что подготовившаяся к выходу на подиум. Но Густав никогда не ценил этой холодной красоты, с первых дней брака для него это был абсолютно чужой человек. — У меня работа, в отличие от тебя. А я должен думать о твоих развлечениях и распорядке дня? — голос альфы стал еще более низким, подавляющим. — Вы видите, с кем мне приходилось жить все эти годы? — обратился Рэсси к идущим рядом с ними адвокатам обеих сторон. — Я думаю, что компенсация должна быть достойной, господа. — Густав, что ты творишь? — зашептал на ухо Хильде, представляющий его на этом суде. — Как мне защищать тебя, если ты сам роешь себе могилу? Густав заткнулся, понимая, что суд не то место, где позволяется проявлять эмоции. Но было уже поздно. —…а также, учитывая факт измены, совершенной ответчиком, что нанесло моему подзащитному моральную травму, считаю сумму в десять миллионов крон** соответствующей компенсацией. Густав сначала замер, пораженный непомерной жадностью, а потом медленно повернул голову в сторону пока еще мужа. Рэсси сидел, всем видом изображая страдания: губы у него дрожали и были искусаны, к глазам омега то и дело подносил кружевной платочек, якобы промакивая несуществующие слезы. Но на объявленную адвокатом истца огромную сумму даже судья приподнял лежащий перед ним листок, вчитываясь в требования. Ожидание решения судьи Густав провел молча, оставаясь в зале. Хильде попытался с ним заговорить после своей оправдательной речи, но наткнулся на мрачный взгляд друга и отошел в сторону. Вечером Густав садился в самолет существенно облегченным: на одного мужа и на окончательно утвержденную судом сумму компенсации в три миллиона крон.