young forever

Этот день изрядно вымотал Юнги, но ни о каком сне не могло быть и речи: у него осталось всего два дня до того, как готовую песню нужно будет отослать заказчику. Время поджимало, а уверенности в своей работе было крайне мало. Да и, несмотря на усталость, у него было слишком много предлогов для раздумий, что, ляг он спать, мысли всё равно не дали бы ему уснуть. Впрочем, бодрствовал он не первую ночь, поэтому для него это было обычным делом, особенно когда вопрос касался работы. Сосредоточиться на песне сразу не получилось. В голове отчетливо звенели слова Намджуна, а осознание той жизни, которой жил Мин, начинало душить. Им бы действительно не помешало развеяться. Все, не только Юнги, были вымотаны этим городом и монотонностью дней. Казалось порой, что жизнь была поставлена на повтор, словно кто-то забыл поменять пластинку или она вовсе заела. Каждый день они просыпались и делали одни и те же действия: ездили по знакомым маршрутам на работу или учёбу; сидели за теми же партами, что и вчера; выполняли одни и те же указания начальника, а дома заваливались на кровать без сил, поднимая себя спустя минуту, ибо время не ждёт, а дела сами себя не сделают. Можно было подумать, что Мину жилось легче: ему и из дома не нужно выходить, чтобы работать, да и график свободный. Но он не был исключением. Его тоже пленило чувство временной петли. Юнги не хватало свободы. Он и не мечтал взлететь, ему бы лишь расправить крылья, а там уж и до неба недалеко. И свобода эта заключалась в возможности творить для себя, делать то, что только придёт в голову или тихонько шепнёт сердце, пропуская очередной удар из-за трепета к чему-то новому. Он хотел отдохнуть от оков работы, которую был вынужден делать для других. Хотя бы на время хотел размять затёкшие руки и ноги, что прочно связаны цепями; проснуться в другом месте хоть раз и не услышать за окном шума машин; видеть краски города не только во время заката, а всегда. Он хотел отдохнуть от своих обязательств, и быть может, от себя самого. Хотел бы забыться, и чтобы в голове гулял ветер, а не едкий дым сигарет. И на Намджуна он отчасти злился, ибо тот завёл разговор о наболевшем, сам того не осознавая. Злился, потому что слова Кима заставляли надеяться. Они бы, несомненно, могли попытаться, могли бы выжать из себя все соки, чтобы рвануть отсюда. Но Мину не хотелось даже пробовать — он боялся остаться ни с чем. Боялся, что все будет зря, что кроме звёздной пыли из ничтожных надежд ничего не останется. И переживал он больше за младших, ведь он бы, наверное, смог справиться с очередным крахом в своей жизни, а они — навряд ли. Слишком юными и не готовыми к разочарованиям были они в его глазах. Думать об этом можно было бесконечно, как и нагружать себя тем, что в данную минуту мешало работать. И Юнги приходилось справляться со своими мыслями, с самим собой каждый раз, как дело касалось заказов. Он уже привык закрывать глаза на всё волнение, копившееся в нём, и погружаться в процесс. Привык сдерживать ураган внутри себя, который никому не мог показать (а может, просто не хотел). Работа продвигалась медленно, а в голове неожиданно всплыло намджуново «…дай своим мыслям немного свободы» и «сымпровизируй». Обычно такое не срабатывало хорошо, ибо мало кто любит, когда их просьбам перечат и делают по-своему, особенно когда дело касалось оплаты. Но сейчас Мин готов прибегнуть к этому, ибо другого выхода на этом пути не видит, а морочиться с одной песней столько времени ему, мягко говоря, уже надоело. Если бы этот день прошёл не в компании ребят и не вымотал бы Юнги, то, скорее всего, он бы вышел прогуляться сейчас, а не смотрел на свои белые стены, иногда лениво переключая взгляд на такой же белый потолок, пытаясь очистить голову от всего лишнего. Ему сперва на ум не приходило никаких стоящих мыслей, пока он, всё же, не решился просто попробовать и начать. Нужные слова не сразу складно ложились на текст, а некоторые ноты, добавленные только сейчас, портили всё звучание, отчего у Мина голова пошла кругом, и он испугался, что всё испортил. «Лучше бы я вообще в это не лез», — маячило в голове, а рядом красовался знак «СТОП». Но Юнги не из тех, кто сразу жмёт на тормоза. Пускай по нему и не заметно, но если он взялся за это, то доведёт дело до конца, скольких бы нервных клеток и бессонных ночей ему это не стоило. И когда спустя десяток перебранных фраз в голову приходит та, что лучше передаёт тему и настроение песни, он тихо ликует, боясь вновь с грохотом провалиться и запороть всё к чертям. Вдумываясь, Мин скрывает эту фразу между строк, в надежде, что она будет к месту и удовлетворит вкусы заказчика. Юнги делает пятиминутный перерыв, наливая себе кружку кофе и прикуривая прямо в комнате, не выходя на балкон. Про себя он подмечает, что дело осталось за аранжировкой, и лучше бы с этим не тянуть. Он справляется, на удивление самому себе, довольно быстро. Тянется, выпрямляя затёкшую спину и разминая шею: в целом, работа заняла много времени, и он засиделся, отчего в глазах полопались маленькие капилляры, но даже падающий метеорит на землю не способен был его остановить, не говоря уже о какой-то усталости и покрасневших глазах. Песню ещё нельзя назвать законченной на все сто, но на сегодня с Юнги, пожалуй, хватит. Он решает отложить всю проверку на завтра, чтобы со свежей и чистой головой привести трек в идеальное состояние и, наконец, отослать заказчику. Мин надеется, что он наполнится уверенностью перед этим моментом, и ему в голову не взбредёт переделывать что-либо (если не всё) в последний момент, а он, зная себя, способен на такое. Вот только наступать на так хорошо знакомые грабли не очень хочется. В конечном итоге, Юнги закрывает глаза только под утро, когда вместо звёзд и луны небо вновь готовится озарить огненное солнце; когда сон вытесняет из головы всё, до единого.