young forever

Каждые выходные Хосок просыпается другим человеком. Он легко поднимается с кровати, а на его лице заведомо красуется улыбка. И причиной столь радостным пробуждениям всегда является долгожданная тренировка. Все его мысли сейчас об одном — поскорее добраться до зала, размять свои затёкшие мышцы и дать свободу телу и разуму. Он чист от угнетающих дум и проблем, что гложут его каждый день. Казалось, Чон очищал свою память от всего, когда мог насладиться танцами. Они были центром его внимания. А всё существовавшее в этом мире лишалось его. По выходным Хосоку хочется жить. В нём просыпается та тяга к существованию, которой не хватает в обычные дни. Он ценит каждую секунду и ни одну не хочет терять зазря. Поэтому подъём у него всегда быстрый. Он натягивает на себя первые попавшиеся в шкафу джинсы с футболкой и кладёт в рюкзак свою излюбленную тренировочную форму, постиранную и выглаженную Давон накануне. Он улыбается шире, мысленно благодаря сестру, ведь та всегда заботится о нём. Холодная вода хорошо бодрит и позволяет остаткам сна окончательно испариться. Хосок смотрит на себя в зеркало, зачёсывая влажные пряди волос пятернёй, и обводит черты своего лица взглядом. На кухне его уже ждёт Давон вместе с приготовленным завтраком. Девушка знает, что её брат не любит набивать желудок перед предстоящей тренировкой, но голодным его никуда не пускает. Поэтому сегодняшнее меню Хосока состоит из варёного яйца и овощного салата. — Доброе утро, Хосок-и, — тянет Давон. — Как спалось? — Доброе. Хорошо, а тебе? — он усаживается на стул, смотря на заспанное лицо сестры. — Не выспалась совсем. Поздно легла вчера. — Так иди, спи дальше. Зачем вскочила-то так рано? — Ну, я же знаю, что если тебя не заставить, то ты голодный на тренировку умчишься, — девушка улыбается широко-широко, отчего Хосок скользит взглядом от её глаз к милым ямочкам. — Вот провожу тебя и лягу досыпать. — Хорошо. Спасибо. Давон кивает, подпирая после лицо руками. Возле неё стоит чашка с нетронутым, возможно остывшим кофе. У девушки растрёпанные после сна волосы, слегка опухшее лицо и глаза, наполненные счастьем при одном лишь взгляде на своего брата. Хосок знает — она ради него и ночь не спала бы, и две. И приготовленный завтрак может показаться сущей мелочью, но для Чона это не так. Он прекрасно понимает, что кроме сестры ради него никто бы не встал пораньше и не позаботился вот так. Любовь Давон проявлялась в подобных мелочах, которые складывались в одно целое. Каждый маленький поступок Хосок не принимал как должное. Он с огромной благодарностью смотрел на неё, пытаясь понять, чем же он заслужил всё это. Однако ответа на этот вопрос он ещё не нашёл. Как только Чон расправился с едой, его сестра тут же встала из-за стола, собираясь убрать за ним тарелку. — Я сам, Давон. Спасибо за завтрак, — он аккуратно взял её за запястье, отодвигая руку девушки от тарелки. Ту минуту, что Хосок не спеша намыливал несчастную посудину, Давон стояла возле него. Она упиралась на кухонный гарнитур, скрестив руки на груди, и улыбалась, смотря на брата. Неожиданно она заговорила на тему, которую они ранее не затрагивали никогда: — Ты был бы замечательным отцом семейства, Хосок-и. — Что? Что ты имеешь в виду? — он глянул на сестру через плечо и забавно сдвинул брови к переносице. — Ты очень проницательный. Несмотря на то, что тебе делают добро бескорыстно, ты не относишься к нему потребительски, а словно пытаешься отблагодарить человека. Ты умеешь видеть людей, чувствовать их. Мне кажется, твоей будущей избраннице будет легко с тобой. Я имею в виду, тебя не нужно заставлять помочь или что-либо сделать, ты сам всё видишь. Видишь, если человеку тяжело. А если и нет, то тебе ничего не мешает сделать это просто так. И вот сейчас же, я бы не переломилась, если помыла бы за тобой одну тарелку. Но что-то заставило тебе не дать мне сделать это, — Давон говорила, улыбаясь. Её медовый и размеренный голос словно бы укутывал юношу в тёплое махровое одеяло. И пускай вещи, что она затронула, могли вызвать смущение, Хосок его не почувствовал. Возможно, между ними были действительно настолько прочные связи, что Чона уже ничего не могло смутить. Они могли завести разговор о чём угодно, и он бы вряд ли стал привирать или уходить от ответов. Потому что доверяет. Потому что они с Давон — семья. И он может ей оголить свою душу, зная, что та всё примет и поймёт. Поэтому такие разговоры его совсем не пугали. Они даже не вызывали желания отшутиться и закрыть тему, ведь Давон, также как и он, говорила всегда начистоту о своих чувствах и мыслях. — Просто это меньшее проявление моей благодарности к тебе, — Хосок выключил воду и посмотрел на сестру, улыбаясь. Он знал, что она хотела услышать ответ, пускай и не задала прямого вопроса. — Ты многое для меня сделала, а я хочу быть хоть капельку полезным тебе. Хочу показать, что это не просто так. Всё, что ты делаешь, не уходит в пустоту. Я это вижу, чувствую и принимаю. Но не как должное, уж точно. *** Каждый раз, прежде чем приступить к разминке, Хосок встаёт на середину зала и оглядывается вокруг. Это место для него — словно родительский дом, в который ты можешь всегда вернуться и снова почувствовать себя тепло. Тренировочный зал уже давно стал для него родным. Он помнит тот день, когда ему представилась возможность тренироваться не в закоулках своей квартиры, а в специально отведённом для этого месте. Его сердце всё ещё трепещет при виде этих больших зеркал, которые окружают его и позволяют видеть своё отражение с ног до головы. Казалось бы, он один в этой не слишком большой, но просторной для него комнаты. Однако это не так. Хосок смотрит на своё отражение, выдерживает зрительный контакт с самим собой и улыбается. Уже в который раз за сегодняшний день. Он не один. Чон сбрасывает рюкзак на скамейку в дальнем углу, подключает телефон к массивным колонкам и включает первую попавшуюся в плейлисте песню для разогрева. Пока мелодия медленно льётся, набирая обороты, он подходит ближе к зеркалам и опирается на станок, выдыхая. Его пальцы начинают выбивать ритм по перекладине, а сам он прикрывает глаза и легонько трясёт головой в такт. В подходящий момент Хосок включается и начинает двигаться. Он разминает свои мышцы, попутно импровизируя и выполняя различные танцевальные связки. Его тело постепенно оттаивает, как снег по весне, и спустя несколько треков Чон чувствует себя уже разгорячённым и готовым к чему-то большему. Когда очередная песня заканчивается, Хосок собирается подойти к телефону и поискать подходящую мелодию. Однако он не успел сделать и двух шагов, как по его телу прошёлся ворох мурашек, стоило новым звукам донестись до его ушей. Начало новой песни очень походило на его эмоциональное состояние с утра, Хосок не удержался от такого сравнения. Звуки виолончели были размеренными и безмятежными и отчасти напоминали ему о сонной улыбающейся Давон. Но со временем темп начал меняться. Ненамного, но для Хосока этого было достаточно, чтобы песня начала медленно впечатываться в его грудь, занимая место в самом сердце. Чон никогда не влюблялся с первого взгляда, по крайней мере, в людей. Но в этом случае он был обречен на любовь с первого звука. Иначе нельзя было объяснить его непреодолимое желание заполнить зал лишь этой мелодией. Хосок выдерживал паузы, не двигаясь, отдавал своё внимание новой фаворитке. И в ту же секунду, когда комнату настигла тишина, ноги сами понесли его к телефону, дабы заново включить заветную композицию и поставить её на повтор. Чон вновь встаёт в середину зала, прислушивается к музыке и расслабляется. Хосок доверяет своему телу как никому другому, ведь между ним и разумом — неразрывная связь. Он знает, что ноги сами сделают нужный шаг, а руки сложатся в правильном положении. Его тело — инструмент. Он владеет им безупречно, словно умелый художник своими кистями или опытный писатель пером. И так же, как великие творцы рассказывают истории через своё творчество, как проносят сквозь века мировое искусство в своих творениях, начинает он своё повествование. Каждый танец это новая жизнь, которую Хосок проживает со всей страстью. Она уникальна, пускай и длиною всего в несколько минут. Но Чону ничего не стоит заставить музыку играть дальше, а своё тело — продолжать двигаться. Сейчас он лишь в самом начале своего рассказа, но даже когда дойдёт до конца, в голове всё будет звенеть: «Ещё, ещё». Он жаден, но не считает эту жадность порочной. Она делает его сильнее, заставляя юношеское тело прогибаться под собой. Хосок повторяет с десяток раз одну и ту же связку, оттачивает её до идеала, но до последнего таковой не считает. А потому упорно начинает сначала. И весь процесс разжигает в нём больший азарт. Хосок знает: его история не сохранится на сотни лет, как картины Ван Гога или сонаты Бетховена. Но пока он сам жив, пока его сердце бьётся лишь для того, чтобы быть здесь и сейчас, его танец будет иметь гораздо больший смысл. Чон любит танцы за то, что в процессе он не думает ни о чём. Это своего рода мимолётное забвение, отдушина, во время которой можно забыть о самых масштабных проблемах. Ему удаётся выплеснуть всё накопившееся и пережитое в танце, что и делает его настолько чувственным и незабываемым. Хосок возвышается на пьедестале над всеми мнимыми танцорами, что танцуют ради славы и денег. Для него это совсем не важно. Пускай он сам свой единственный зритель, но зато будет верен себе до конца, до последнего вздоха. И от того в танцах ему нет равных, ведь отдаётся он процессу настолько, насколько это возможно. Он стирает границы между реальностью и миром той истории, которую рассказывает. Хосок играет с музыкой в догонялки, как будто пытается настичь её, разучивая очередную связку. И спустя часы непрерывных танцев, во время которых он не даёт себе и секунды отдыха, его тело, наконец, сливается воедино с мелодией. Всё остальное гаснет на фоне их гармонии, отчего Чон наслаждается этим единством в полной мере. Чувство удовлетворенности заключает его в объятия, когда всё получается так, как он хотел. Хосок счастлив. Он понимает, что чувство это для него далёкое, и длится обычно недолго. Но сейчас его вспышка безмерно яркая, и Хосок не думает о её продолжительности. Он лишь ловит момент, вновь жадно упиваясь последним танцем, который выведен уже до идеала, а после обессилено валится на пол, раскидывая в стороны руки и ноги. Юноша нехотя возвращается к реальности, в которой он просто Чон Хосок, а не Танцор с большой буквы. К нему вновь приходят людские беды, и первая из них — нарастающая боль в мышцах. Но именно эта боль для него является самым приятным чувством на свете. Она его награда, оценивающая проделанную работу. Хосок мог бы поклясться, что лучше этой боли после тренировки нет ничего. И пусть его назовут мазохистом, он лишь кивнёт в ответ, соглашаясь. Как люди подсаживаются на иглу, становясь зависимыми, так и он давно стал зависеть от танцев и этой боли. Он никогда не жалеет своего тела, выжимает из него все силы до последней капли. А потому его щедро вознаграждают свыше, даруя желанное. Чон давится долгожданной дозой, закрывает глаза ладонью от яркого света ламп и заливается хриплым смехом. Хосок позволяет себе отдышаться несколько минут, игнорируя дикую жажду, и лишь после встаёт. Его ноги легонько дрожат, а голова начинает болеть. Однако он ошибочно думает, что у него остались силы ещё. И потому заставляет тело вновь подчиниться желанию. Ни одна сила не в силах его остановить. Он продолжает испытывать себя раз за разом, мечтая стать неуязвимым и достичь совершенства. Не для кого-то, а для себя. За его спиной на мгновения раскрываются крылья, даруемые ему танцами. Но они недостаточно прочны, чтобы дать ему взлететь. Хосок это знает и чувствует, но всё равно пытается. Ведь однажды его мечты станут явью, а все старания окупятся. В это хочется верить.