Дворовый менталитет

Шумная галдящая масса как обычно заполняла школьный коридор, кучковалась, бурлила и липла к стенам и подоконникам — большие крутые компании, группы поменьше, стайки хихикающих девчонок, влюбленные парочки, одиночки. Тот, кого искал взглядом Мирон, относился к числу последних. Щуплый черноволосый парень обнаружился сгорбившимся над книжкой в стороне от основного скопления одноклассников. — Корж, дело есть, перетереть можем? Корж поднял голову, небрежным движением сдвинул грязную челку, посмотрел колко и недоверчиво. — Чего тебе, Федоров? — сунув палец между страницами, он скрестил руки на груди. Корж не был изгоем или отстойником, скорее тем, кого обычно в обществе именуют «белой вороной». Странный. Чужой. Не от мира сего. Мирон глянул на обложку — Корж читал Лавкрафта. Хотелось выглядеть круто. — Говорят, ты знаешь, где достать кое-что, — осторожно проговорил он и выразительно дернул бровью. — Точнее, у кого. — Машу, что ли? — фыркнул Корж, лицо его переменилось, осветилось толикой интереса. — Че? — План, шишка, — нетерпеливо пояснил тот. — У нас Машкой зовут, чтоб без палева. Мирон кивнул, его разрывало от любопытства, но только было он открыл рот, как Корж предупреждающе на него зыркнул. — Не здесь. Слабо литру закосить? — вдруг предложил он. Мирону было не слабо.

***

Из окон гимназии вид открывался поистине живописный: слева болезненно-розовый жилой дом с облезлыми деревьями перед ним, краснокирпичная развалюха посередине, а дальше до конца улицы тянулся пыльный желтый деревянный забор с надписями матерными и не очень. За забором, как водится, ютились гаражи. Несмотря на свою внешнюю тщедушность, Корж перемахнул на другую сторону довольно лихо. Чего нельзя было сказать о Мироне. Он немного ободрал ладони, да и приземлился тоже не очень удачно — в талую жижу из земли и снега. Зато в качестве компенсации получил мятый огрызок самокрутки, бережно завернутый в туалетную бумагу. — Жига-то есть? Наверное, Корж собой очень гордился. Во всяком случае должен был, потому что выглядел человеком просвещенным и опытным. Мирон выскреб из кармана черный новенький крикет, поморщился, вспомнив у кого подрезал эту ценность, и вернул салфетку обратно. — Ты первый давай. Корж спорить не стал, затянулся, пыхнул, улыбнулся до ушей. — Я думал, ты вонючка, — заявил он. — Такое, знаешь, заносчивое говно, которое тремя прочитанными книжками кичится. — Ну, — Мирон глотнул сладкого дыма, — я гораздо хуже, можешь мне поверить. Корж хохотнул, отобрал сигаретку, чтобы добить ее в пару затяжек. Мирон не возражал: травка ему не заходила чисто на физиологическом уровне. От нее его неизменно тянуло блевать, раскалывалась голова, да и в целом становилось как-то хуево. Дима лишь посмеивался, но Мирону было иррационально обидно, что самый, казалось бы, безвредный наркотик, на который ему даже и тратиться самому не приходилось, ему не вкатывал. Попробовать что-то другое Дима не предлагал. Впрочем, Мирон пристрастился к обычным сигаретам и не слишком страдал по этому поводу. Корж нужен был для другого. — У кого достать можно? — придерживаясь за стену гаража, за которым они прятались, спросил Мирон. — Ну есть пара ребят, — протянул Корж. — Годноту найти не так просто. Кто-то цену заламывает, у кого-то товар говно. — Ну ты ж берешь где-то. — Давай бабки, я тебе достану, — милостиво предложил Корж. — Нихуя, — мотнул головой Мирон. — Я, может, поторговаться хочу. — Ну если не боишься… Могут и кинуть. — Тебя ж не кидают, — упорствовал Мирон. Повисло молчание, в течение которого они сверлили друг друга взглядом. — Не вижу выгоды в твоем предложении. — всё-таки намекающе протянул Корж. Мирон достал все свои марки, вздохнул и решительно протянул ему. — Курс хороший, нормально получишь, если обменяешь. Корж заинтересованно дернулся — этого явно было достаточно, но жадность перевесила: — Адики твои хочу еще. Тогда сочтемся. — После встречи отдам, — согласился Мирон. — Только потом не говори, что тебя не предупреждали.

***

Заброшка на фоне темнеющего неба выглядела максимально кинематографично: черные провалы окон с торчащими зубами-осколками стекол, обгорелый фасад слева, заколоченные фанерой двери. Вокруг валялся мусор, пахло чем-то паленым. Мирон замер там, где приличная парковая дорожка обрывалась, пытаясь угомонить скачущее в грудной клетке сердце. Он прислушался: внутри было тихо. Время поджимало. Кое-как пробравшись через грязные кусты, он сунулся в единственный не заколоченный проход. То, что раньше было дверью, превратилось в гнилую труху под ногами. Под кроссовкой хрустнуло стекло. Мирон наклонился, чтобы нащупать внушительный осколок и осторожно спрятал его в ладони, хотя о безопасности думать было поздновато. В глубине дома что-то протяжно скрипнуло. Мирон не выдержал. — Есть тут кто? — нервно окликнул он. По ушам резанул чей-то смешок. Сердце зачастило еще быстрее, Мирон тоже ускорился. — Дима, если ты думаешь, что это смешно… — заскакивая в комнату, где точно кто-то был, начал он и оборвался на полуслове. Это был не Дима. — Привет, малыш, потерял маму? — осклабился бомжеватого вида типок. От неожиданности Мирон труханул: дернулся назад, оступился, распорол зажатым в руке стеклом ладонь. — Сука, блять! — взвыл он от боли, пнул с размаху подвернувшуюся кучу хлама. Испуг сменила дикая злость: хотелось ломать и крушить все вокруг. Не из-за руки, конечно. Мирон рванул к выходу. — Слушай, школьничек, — типок догнал его. — Тебе товар нужен или в прятки поиграть заскочил? — Отъебись, — отрезал Мирон. — Гулял я, случайно забрел. — А Хинтера тогда откуда знаешь? Не пизди, сюда просто так не гуляют, — типок не отставал, недобро зырил из-под таксистской кепки, держа руки в карманах побитой молью шинели. На его фоне Дима в своем черном бандитском пальто выглядел просто профессиональным дилером, а не обычным барыгой. Куда ему до встреч с малолетними хуесосами. — Парень он мой, не знал, что он по мальчикам? — мстительно выплюнул Мирон в ответ, отступая к выходу. — Передай, что я другого себе нашел. Так что пусть идет нахуй. Громко сказал, вкрадчиво, будто кто-то еще мог слышать, и дал деру.

***

Слава снова подкараулил его за углом, теперь у продуктового, что был у самого дома. — Привет, Мирошка, — неуверенно улыбнулся он. Мирон вздохнул, глянул в сторону парадной — до нее было рукой подать, и нехотя обернулся. Сегодня Машнов обрядился в какую-то нелепую цветастую рубашку, что выглядывала из-под расстегнутой дутой куртки, как-то по-особенному причесался. Выглядел хорошо, но немного жалостливо. Хорошо хоть цветы не приволок. С него сталось бы. Это продолжалось несколько дней. Слава с попеременным успехом пытался выловить его на улице — не упрашивал, не обзывался, не угрожал. Просто таскался следом, ждал, пока Мирон сам обратит на него внимание. Пора было это прекращать. Мирон выжидательно склонил голову набок, поднял брови, немым жестом интересуясь, что от него, собственно, надо. И тут же вспомнил о своем идиотском обещании. — Мне некогда, — поспешно буркнул он. На этот раз Слава не растерялся — почти выпрыгнул перед Мироном, преграждая дорогу. Видимо, ему тоже надоело ходить вокруг да около. — У вас, евреев, так принято? Слово свое не держать, — растеряв всю свою нерешительность, он обвинительно пихнул его в плечо. — Мы посрались позже, я решил, что и договор — нахуй, — невозмутимо отбил Мирон. — Не по-пацански это… — А мне поебать, — Мирон оскалился. — Ты ж меня на свиданку позвал, видимо, за телку держишь. Так что хуй тебе. — Ну че ты правда как телка, — расстроенно выдал Слава. — Хули ломаешься? — Ой, ну прости, минетик, может, сделать? — ядовито протянул Мирон и тут же, потянувшись, пошлепал его раскрытой ладонью по щеке. — Вот только пока сосешь ты, Славик, старательно так, прям не нарадуюсь. Надо отдать должное, Слава с достоинством пережил это унижение. Влепил Мирону в ухо, аж в затылке зазвенело. — Ну вот зачем ты такой мудак? — печально возвестил он следом. Мирон промычал в ответ что-то невнятное, доковылял до низенькой оградки, подпер рукой разом отяжелевшую голову. Слава устроился тут же, но близко придвигаться не стал. — Я извиниться просто хотел, — сказал он тихо. — За себя и за Ваньку. — You’re welcome, — хмыкнул Мирон чисто из вредности. — Ну извини, — терпеливо повторил Слава. Они замолчали — действительность тут же ожила звуками. По проспекту за их спинами прогремел мусоровоз. Из окон напротив напевала Буланова. Назойливо зудел у уха комар. — Я не нашел адрес, — снова подал голос Слава. Мирон дернул плечом, словно отмахиваясь — от комара или от Славы. — Но узнал кое-что, сказать? — и не дожидаясь ответа, Машнов зачастил: — Клубешник один есть, чисто притон, там одна гопота тусуется. Он там татухи бьет вроде как. — Вроде как? — Мирон прищурился, чувствуя, как внутри всколыхнулось жалкое такое — надеждой, называется. — Лучше, чем ничего, — заискивающе возразил Слава. Он вдруг потянулся, цапнул Мирона за руку — на ладони отчетливо проступал еще незаживший порез. Осторожно потрогав подушечкой пальца корочку на ране, Слава сочувствующе вздохнул. — Где это ты так? Мирон вырвал руку и сердито припечатал: — Тебя ебать не должно. — Ладно. Слава встал, подцепил носком кеда мелкий камушек на асфальте, еще немного потоптался, гипнотизируя Мирона взглядом. Только когда он, не прощаясь, двинулся обратно к перекрестку, Мирон окликнул его: — Отведешь меня туда? Пожалуйста. Слава только кивнул.

***

По дороге к загадочному клубу, что обнаружил Слава, Мирон натурально чувствовал себя тупой романтичной пиздой. «Притон» наивно представлялся ему местом колоритным, опасным, но красивым, как в каких-нибудь гангстерских фильмах, где оружие, наркотики, красотки и олдскульный рэпчик фоном. Однако реальность была иной — безобразной и отвратительной. Дерьмовое музло было слышно еще на подходе — что-то шансонно-быдлячье, такое, что уши вяли. Контингент, что шатался по округе, впрочем, соответствовал: размалеванные телки в откровенных нарядах, гопнического вида мужички… Верить, что Дима мог обнаружиться в подобном месте, где впору только партаки набивать, не хотелось. На входе стоял вышибала: огромный, как медведь, с квадратной челюстью и такими же кулаками. — Восемнадцать есть? — рявкнул он, заметив пытающегося прошмыгнуть внутрь Мирона. — Обижаешь, брат, — соврать было легче легкого. — А ему? — вышибала ткнул в сторону Славы. — А мне нету, — зачем-то брякнул тот. — Пшли вон тогда! Так облажаться в планы Мирона не входило. Решив, что наглость — второе счастье, он самоуверенно вздернул подбородок. — Меня-то пусти, — заспорил он. — Уебывайте, сказал. Наверное, нужно было послушаться сразу: потупить взор, извиниться и безропотно уйти. Но Мирон не был бы собой, если бы поступил, как велено. Словно не начни залупаться, он разом признал бы, что нихуя не стоит и как есть — обсосная малолетка, водиться с которой взрослому мужику просто зашкварно. Словно, не получи по ебалу, он не признал бы, что сделал все, что мог.

***

— У тебя вся рожа в крови, выглядит кошмарно, — Слава пытался всучить ему свой платок, но только раздражал суетливым мельтешением у лица. Мирон сидел прямо на поребрике, вытянув ноги и запрокинув голову, чтобы сильней не заляпать куртку. — Иди домой, а? — слабо попросил он. — Я хочу побыть один. — Хуй я тебе здесь одного оставлю, — Слава выглядел донельзя несчастным. — Бля, лучше бы я по роже получил. — Нечего было пиздеть, когда не просят. Из-за тебя же не прошли, — буркнул Мирон. — Стремно стало, — Слава отвел взгляд, но Мирон, конечно, не поверил. — Будто я не знаю, что ты это специально сделал. Надо было одному идти. Мимо проплыла шумная компания. Где-то вдалеке провыла сирена. — Комендантский час скоро, — вскинулся Слава. — Давай я тебя домой провожу. — Ага, щас, — вспыхнул Мирон. — Хватит надо мной кудахтать, заебал. — Сам заебал, яйца не жмут, Рэмбо? Крутизна так и зашкаливает, — огрызнулся Слава. — На себя посмотри, ты же просто мамкина гордость. Тоже мне шпана грозовая. Предлагаешь нюни распустить? — Помощь предлагаю, дебил. Это было уже слишком. Мирон ощерился, как злобная голодная дворняжка: — Лучше не лезь, куда не просят. Слава сердито бросил платок ему под ноги. — У тебя друзей никогда не было, что ли? — с отчетливой обидой в голосе выдавил он. — Да иди ты. — Ну и пойду. Когда коричневая куртка скрылась из виду, Мирон вздохнул с облегчением. Кое-как обтерев лицо снегом и платком, он нетвердой походкой зашагал в сторону дома. Хотелось еще разок пройтись мимо клуба, и Мирон не стал отказывать себе в этой слабости. Он слишком скучал по Диме, чтобы храбриться еще и перед собой. Идея оказалась не самой удачной: время подходило к одиннадцати, пятничная попойка была в самом разгаре. Народ бесновался внутри и снаружи. Окурки и бутылки, будто раковая опухоль, стремительно разрастались под ногами. Мирон шел, поглядывая по сторонам украдкой, но стараясь не привлекать к себе внимания. Приключений на жопу на сегодня было достаточно. Однако юркнув во двор, чтобы срезать, он застыл как вкопанный. Проморгался — не показалось. Девятка, мать ее. Зеленая. С нужными номерами. Сердце по ощущениям было готово пробить легкие и грудную клетку. Дергалось, как шальное, выдавая нестройной морзянкой его блядскую тайну — точка-тире-точка-точка, точка-точка-тире-тире, тире-точка-точка-точка… Только в эту минуту, под этот тревожно-взволнованный грохот крови в голове, Мирон вдруг осознал, как сильно вмазался. Как безнадежно подсел. Если ломка была похожа на это, Мирон никогда не хотел ее испытать. Он зажмурился на мгновенье, на слабых коленях шагнул ближе, едва дыша. В голове было пусто. Ещё шаг, другой. Мирон любовно мазнул кончиками пальцев по дверце, но отдернул руку, не зная, стоит ли постучать. Через чертову тонировку ничего не было видно. Подумав, он обогнул машину, чтобы глянуть в лобовое стекло. Может, Димы там и не было вовсе. Лучше бы не было. Чужая плоская задница, плотно обтянутая какой-то кислотного цвета тканью, маячила над рулем. Мирон успел увидеть мельтешение рук, чью-то голую спину, раскачивающийся как маятник брелочек на зеркале, прежде чем юркнул обратно в тень. Наверное, именно эту оглушающую гремучую смесь отчаяния, боли и ярости и называют состоянием аффекта. Так Мирон думал, пока поднимал с асфальта сколотый кирпич, пока задеревеневшими пальцами доставал из кармана ключ. Скрежещущий звук металла о металл был его гимном отмщения, вмятина на капоте — удар гонга. Тупо и мелочно, но по-другому — только об голову, что искала тепла на чужой груди.

***

Мирон увидел его еще из окна рекреации. Дима стоял, опершись на капот машины, не обращая внимания на противный снег, липнувший к пальто и дурацкой шапочке, что покрывала только затылок. Длинная царапина на боку девятки при свете дня походила на кривой уродливый шрам. Выходить на улицу было страшно. Из-за плеча озадаченно хмыкнул Ванька. — Мне незаметно свалить надо, — шепнул ему Мирон. — Думаешь, получится? — неуверенно отозвался тот. Не получилось. На этот раз Дима даже не ждал, что Мирон подойдет или хотя бы посмотрит в его сторону. — Сюда пиздуй! — подозвал он, едва заметил их с Ванькой на крыльце. Мирон прибавил шагу, едва удерживаясь от того, чтобы сразу перейти на бег — стыдно было перед Ванькой. Однако Дима его маневр просек сразу, сел в машину, опередил в два счета, заезжая прямо на тротуар и преграждая путь. — Иди, Вань, — только и успел бросить Мирон. Дима выбрался из машины, небрежно хлопнул дверцей. — Зайка моя, ну куда же ты? — он встретился с Мироном взглядом. От обманчиво-ласковых интонаций внутри все похолодело. Мирон дернулся назад, но куда уж тут было убежать. Дима схватил его за шею больно и резко, поволок за собой, не замечая, как заплетаются его ноги. Мирон успел зажмуриться, прежде чем его вжали лицом прямо в большую свежую вмятину на капоте. — Знаешь, у меня кошечка была, — так же нарочито спокойно затянул Дима. — Ласковая сучка, но пиздец тупая. Ссала везде, так вот я ее так же, мордой в лужу, пока она глотку не сорвет, мяукая и мочой своей захлебываясь. Мирон тихонечко всхлипнул, попытался вырваться — бесполезно. Дима продолжал: — Нравилась мне девочка, любил ее, заботился, но иногда так хотелось шею ей свернуть. Хрусть, и все, никакой вони больше! — голос его постепенно усиливался и вот-вот грозил сорваться на крик. Мирон уже обливался потом: вся школа сейчас была свидетелем его унижения. Но самое ужасное, что крошечная частичка него ликовала даже от такого нездорового внимания к себе. Вдруг хватка немного ослабла: Дима заметил пялящегося на них Ваньку, что застыл с глуповатым видом и явно не знал, что делать. — Эй, мальчик, пиздуй отсюда, пока штанишки не намочил! Ваня замялся. Видно было, что ввязываться и огребать не хотел — не его это было, махать кулаками, да и какую он мог составить конкуренцию Диме? Однако совесть бросить друга не позволяла. — Непонятно сказал, что ли? — нетерпеливо рыкнул Дима. — Мирон? — позвал Ваня неуверенно. — Нормально все, Вань, уходи, — голос звучал на удивление твердо, не фальшиво, бодренько так, будто это и правда просто развлечение у них с Димой было такое. — Точно? — Блять, да. Иди. Я позвоню вечером. Только успел договорить, как снова больно впечатался и без того разбитым носом в жесткий металл. — Молодец, успокоил подружку, — рыкнул Дима. — Прямо расстаться не можете. Каждый день чуть ли не за ручку ходите. — Тебе-то че? Ты вообще с бабами ебешься, — не остался в долгу Мирон, он вывернулся из-под ослабшей руки, чтобы опалить Диму злобным затравленным взглядом. — Сколько ей? Двенадцать? — Одиннадцать вчера стукнуло, — вдруг криво усмехнулся тот. — И то, старовата для меня. В следующий раз десятилетку найду. Оттаял, было видно невооруженным взглядом: разом расслабились плечи и разгладилась складка между бровей. — В машину давай, — приказал он. — Поговорим нормально. Мирон, наоборот, от этого властного подавляющего волю тона словно с катушек слетел. — Нихуя, — процедил он, выпрямляясь. — Я к твоей машине и близко теперь не подойду. — Хорош ревновать, ляль, — Дима улыбнулся. — Ну что я, как дурак, оправдываться должен теперь? — Нет, нахуй пойти, как умный! — проорал Мирон. — Все были правы насчет тебя! — Мирош… — Завали! Я тебе не Мироша, не ляля, не твоя, блять, девочка! Я сам кому хочешь шею сверну! И блядовозку твою расхуярю! — он со всей дури лупанул по капоту и вскрикнул от неожиданности. Дима его ударил. Не кулаком — влепил пощечину, такую, что ноги подкосились, и Мирон осел на асфальт, прижав ладонь к пылающему лицу. Это было хуже всей некрасивой сцены до. Словно он и правда та самая тупая кошечка, что гадит не туда, куда следует. Слабак. Баба. На трясущихся ногах Мирон поднялся, отряхнул джинсы и вздернул подбородок. Обернулся, чтобы заметить с десяток зевак, что остались наблюдать. — Я тебе этого никогда не прощу, — пообещал он, прежде чем уйти. У Димы хватило ума его не догонять.