Дворовый менталитет

К концу ноября резко потеплело и весь выпавший снег растаял, заполнив дворы гигантскими грязными лужами. Воздух стал густым и тяжёлым от сырости, с неба то и дело сыпала колкая морось. Мирон притормозил у знакомого детского сада. Волосы, лицо и куртка после долгой ходьбы покрылись влагой, в кроссовках хлюпало. Хотелось притулиться где-нибудь под крышей. Козырек над запасным выходом отлично для этого подходил. Славы и Ко там, к счастью, не обнаружилось, и Мирон спокойно расположился на бетонных ступеньках. Достав из кармана жестяную банку дешёвого алкогольного коктейля, он дёрнул открывашку и отхлебнул противно-сладковатую жидкость, остро отдающую спиртом. Та тут же запросилась обратно, но Мирон мужественно стерпел и ещё сделал несколько больших глотков. Напиться требовалось безотлагательно. Когда в семнадцать лет ты говоришь «никогда», ты вкладываешь в это весь свой мальчишеский максимализм, а ещё пыл, упрямство и вызов. Что может быть страшнее, чем никогда, если впереди жизнь — такая долгая и непредсказуемая? Однако в буйной голове ещё не умещается понимание этого бесконечного периода времени. Неделя — это уже никогда. Когда ты в семнадцать лет говоришь «никогда», ты забываешь об этом назавтра и только ждёшь «ну когда же»?! А если это «никогда» и правда «ни-ко-гда»? Злость превращается в страх, страх — в апатию и непреходящую тоску. Ты снова мыслишь крайностями и думаешь, что этого самого «никогда» слишком много для такого маленького, но гордого тебя. Ты начинаешь думать, что было бы, если бы тебя не стало: перестало бы «никогда» действовать? Мирон не был исключением: на пике своего несчастья он в красках представлял, что умер. Он видел похоронные венки, рыдающую маму, себя бледным и уродливым в гробу. Видел Диму, что пришел бы последним, коснулся бы губами лба, а глаза его были бы виноватыми и печальными. «Вот бы меня не стало», — заливая в глотку паршивое пойло, малодушно думал Мирон. Тогда бы Дима все понял, тогда бы оценил, тогда… — Эй, жидок, дурной признак напиваться в одиночестве! Мирон проморгался, фокусируясь на приблизившийся компании. Слава шел под ручку с какой-то простоватого вида девчонкой — круглолицей и русоволосой, но с длинными тонюсенькими ногами, обтянутыми черными нейлоновыми колготками и выглядывающими из-под короткой клетчатой юбочки в складку. Светло и Чудаков тащились следом. — У-у, что это? Блейзер? — Машнов ухмылялся так, будто выиграл в лотерею. Гордился тем, что встретил Мирона, будучи с девушкой, что ли? Они обступили его, Светло забрался на перила. Переглядывались, не скрывая своего любопытства. Сраться с ними настроения не было. — Ничего, что я на вашем месте зависаю? — Мирон выдавил пьяненькую улыбочку. — Чувствуй себя, как дома, — с издевательским радушием хмыкнул Светло и тут же намекающе протянул руку. Чтобы передать ему алкашку, пришлось привстать, но Мирон не обломался. — Благодарствую! — отсалютовал банкой Светло. — Дерьма не жалко, — в тон ему отозвался Мирон. Тот сделал глоток и согласно кивнул. — Гадость редкостная. Банка пошла по кругу. Последней хлебнула девчонка: осторожно так, с неприкрытым кокетством перекинув волосы на одну сторону и оттопырив мизинец. Когда она возвращала банку Мирону, их пальцы соприкоснулись. — Чего грустишь, Мирошка? — снова подал голос Слава, сел рядом, дружески пихнул плечом. Будто бы забыл всё обиды или просто старательно пытался показать, что у него все хорошо. Мирону, честно говоря, было похуй. Хотя ощущение чужого превосходства, которое пытался транслировать Слава, ему не нравилось. Хотелось как-то осадить его, не выходя на откровенный конфликт. — Напротив, я веселюсь, разве не видишь? — Мирон театрально покачнулся и поболтал полупустой банкой. Взгляд его наткнулся на остроносые, не по погоде ботинки — каблуки такие, что представить страшно, как на них не свернуть себе шею. Хотя девочку понять было можно: Слава был высоченным. — Чё вы меня с девушкой не познакомили? — Я Света, — улыбнулась та. Мирон подскочил, легонько сжал протянутую в ответ холодную ладошку. — Я тебя знаю, — смущённо заметила Света. — Мы в одной школе учимся. — Бля, сорян, неловко даже… — совершенно неискренне завел Мирон, состроив расстроенное выражение лица. Слава тут же влез с комментариями: — Видишь этот носище? Чтобы он не перевешивал, жидку приходится голову задирать. Вот он никого и не замечает. — Базаришь, — Мирон кивнул, нисколько не обижаясь. — Что поделать? Природа наградила. — А мне нравится, — вдруг заявила Света. Мирон выдал лучшую из своих улыбок: девчонка заправила прядь волос за ухо, стрельнула глазами… Спустя час она, раскрасневшаяся и веселая, уже сидела у Мирона на коленях, допивая вторую банку, что он снова купил на всех. Слава больше не пытался привлечь к себе внимание, за каким-то хуем нацепил солнечные очки, недобро поглядывая поверх них. Даже неинтересно было и дальше продолжать соревноваться — сдался Машнов как-то слишком легко. Света вела себя беспокойно, без конца болтала, хохотала, крутилась, щекоча лицо волосами и задевая задом пах. Наблюдая за своими ощущениями, Мирон с досадой думал, что нормальный пацан на его месте уже давно не просто завелся — воспламенел бы, украдкой облапал бы округлые бедра, сунул бы руку между чуть разведенных в сторону коленок. Мирон же обнаруживал в себе лишь слабые отголоски заинтересованности — да, девочка была мягкая на ощупь и вкусно пахла, к тому же сама на него вешалась, что приятно щекотало самолюбие. Но не настолько, чтобы прям захотелось ее выебать. Света была иного мнения. Она удачно поднырнула под его руку, чуть продвинулась, так что ладонь разом оказалась под юбкой, глянула на Мирона со стыдливой пытливостью и нетерпеливо облизала губы. Ничего другого, как засосать ее, Мирону не оставалось. — Похоже, Светочка уже готовенькая, — послышался ехидный смешок Светло и тут же следом: — Эй, Славка, ты куда?

***

Телефон дотошно тренькал, не умолкая, перебивая даже раздражающий бубнеж телевизора за стенкой, но выходить из своих комнат, чтобы снять трубку, никто не торопился. Мирон, пытаясь половчее пристроиться на стуле, подтянул ноги поближе к груди и уложил на них книжку. Стало удобнее, только вот пятно света от настольной лампы падало теперь не на страницы, а прямехонько освещало грязно-лиловый синяк на коленке. В родительской комнате скрипнула дверь. — Мирон, ты не слышишь? — возмущённо позвала мама. — Тебе звонят вообще-то! — Кто там? — Мирон сладко потянулся и аккуратно переложил книгу на стол. Мама заглянула в комнату и сделала большие глаза. — Ребенок, ты мать в секретарши записал? Уж извините, не поинтересовалась. Мужик какой-то, — она тут же нахмурилась, видимо, осмысляя этот факт. — Учитель? Мирон уже взвился с места, растеряв все ленность и расслабленность. — Наверняка, — охотно подхватил он. — Виктор Николаевич. Математик. — Поздновато для звонков, — с сомнением протянула мама. — У меня допы, — Мирон почесал кончик носа. — Сама знаешь, папа убьет, если завалю. — Молодец, сыночек, — вздохнула мама. — Не надорвись только, а то придется тебя вместо Оксфорда к тетке Дине в Карловы Вары везти лечиться. Мирон согласно закивал и прошмыгнул в коридор. Снятая телефонная трубка свисала вдоль стенки. Белый пластик мерцал в тусклом свете ночника. Или у Мирона просто разыгралось воображение. Дождавшись, пока дверь за мамой закроется, он поднес трубку к уху. Потрескивающая тишина нарушалась чьим-то тяжёлым дыханием. — Алло, — нарочито бодро проговорил он. — Это я. Если бы можно было провести черту, отделяющую два отрезка жизни, вот это вот виноватое, полное раскаяния «это я» стало бы такой чертой. В одном ты ещё невозмутим и тверд, в другом — медленно сползаешь по стеночке. — Злишься ещё? Не ори только, сам знаю, что да. Мирон честно хотел бросить трубку сразу, но та словно примерзла к уху. Он только и мог, что моргать, тупо вглядываясь в циферблат часов напротив, и громко сглатывать невысказанные слова. — Я скучаю, Мирош. Так тупо всё у нас. У меня рядом с тобой мозги отключаются. Как будто я сам подросток. Язык прилип к небу — ни послать, нихуя. — Я приеду? Поговорим. Если захочешь, дашь мне в морду, я заслужил. А, Мирошка? — Зачем тебе это? — прошелестел Мирон. — А тебе? — Дима нервно усмехнулся. — Не знаю, ляль, места себе не нахожу, запал, наверное. — На кого запал? — глупо переспросил Мирон. — На малолетку одну пучеглазую, — Мирон почувствовал, что Дима улыбается. — Такую носатую и губастенькую. Не знаешь? Эта прямолинейность и откровенная нежность в его голосе буквально прибили Мирона к полу. Он упёрся в прохладный линолеум лбом и коленями, опасно натягивая телефонный шнур. Дышать и шевелиться было тяжело. — Давай приеду сейчас, — продолжал настаивать Дима. — Выйдешь? Хотя бы в падик. — На перекур? — спросил Мирон так, будто действительно верил в это. — Если не захочешь, я и пальцем тебя не трону, — пообещал Дима. — А если захочу? В ответ Дима лишь издал раскатистый смешок, похожий на рык. Трубка с жалобным звуком брякнулась на рычаг.

***

Минут через двадцать под окнами припарковались: дребезжание мотора резко затихло, открылась и закрылась дверь. Мирон, все это время бездумно пялящийся в потолок, распластавшись звездой на кровати, неуклюже сполз, отжался от пола и рывком поднялся. Грудная клетка ходила ходуном. Выглянув в коридор, он прислушался: родители еще не спали, поэтому к входной двери он крался тихо, частью сознания понимая, что, если его сейчас спалят, ни один скандал не удержит его в квартире. Дверь отворилась на удивление бесшумно. На лестничной клетке пахло тушеной капустой и сигаретным дымом. Тусклый неестественный свет резанул по глазам. Мирон сощурился и неторопливо зашагал по ступенькам вниз. Застыл, не решаясь сделать последний шаг. Дима стоял между пролетами, сунув руки в карманы расстегнутого пальто. Выглядел он немного другим: сейчас его в общем-то небольшой возраст отчётливо бросался в глаза. Виной тому были то ли гладко выбритые щеки, то ли — общая взволнованность, что проступала во взгляде и движениях. — Ты б ещё голым выперся, околеешь же через минуту! — едва заметив Мирона, возмутился он. Дима тут же скинул с плеч пальто и, приблизившись в два шага, буквально завернул в него Мирона. — Я ненадолго, — попытался было воспротивиться тот, но в нос ударил Димин запах — голову тут же повело, колени ослабели, живот скрутило сладкой судорогой. — Не припомню, чтобы ты парфюмом пользовался… — шепнул Мирон обескураженно. — Нравится? Мирон шумно выдохнул и, чуть наклонившись, медленно втянул носом воздух. И покачнулся — не специально, но Дима не упустил момента. Поймал его губы, смял своими и тут же сунул между ними язык. От неожиданности Мирон мгновенно поддался — открыл рот, впуская его внутрь, вытянул шею, прильнул ближе, но упёрся ладонями в плечи так, будто хотел оттолкнуть. Описать, как это было, Мирон не смог бы. Мозг отказывался что-либо анализировать и возвращался к осознанности как-то выборочно: вот есть только настойчивые требовательные губы, не дающие даже сделать полноценный вдох; а вот руки, что спустились со спины, сунулись под пальто, огладили бока, легонько сминая футболку; а вот горячая жёсткая ладонь на пояснице — надавливает, заставляя придвинуться ближе, прижаться теснее. Голова кружилась, внизу живота жгло и пульсировало, член натягивал тонкую ткань домашних штанов. Сейчас Мирон чувствовал себя Светочкой, готовой раздвинуть колени по одному требованию. Поэтому когда Дима втиснул между его ног бедро, он буквально подскочил на месте, рванул назад и неожиданно для себя упёрся лопатками в стену. — Тихо, не рыпайся, больше от меня не убежишь, — мягко, с лёгким смешком, но с непробиваемой уверенностью сообщил ему Дима. Мирон проскулил что-то невнятное, сжал ладонями его плечи, пытаясь удержать на месте. — Ты обещал, — сбитое дыхание мешало говорить. — Я говорил, если ты не захочешь, — Дима улыбнулся как-то совсем уж плотоядно, цапнул его за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Но ты же течешь как сучка. Напрашиваешься. Зрачки у него были пугающе огромными, казалось, Дима с трудом себя контролирует — под таким немигающим взглядом и пикнуть было страшно. — Ну пожалуйста, — только и смог жалобно выдавить Мирон. Дима сдвинул брови, недовольно клацнул зубами. Он вдруг с силой сжал его рот, потянул за челюсть и надавил пальцем между губ, грубо проталкивая его внутрь. Шершавая подушечка коснулась языка, Мирон зажмурился, затрясся, протестующе замотал головой, чувствуя, как мучительный стыдливый жар заливает лицо. Сразу дало по мозгам, Мирон бесконтрольно заметался, с булькающим стоном запрокинул голову, втягивая палец глубже, и просяще дёрнул бедрами. Дима довольно хмыкнул, навалился на него, таки просовывая между ног колено и зажимая Мирону рот. — Вот так бы сразу, — горячечно выдохнул он. — Давай сам, немного же осталось. Мирон всхлипнул, сдаваясь, послушно потерся пахом раз-другой и спустил тут же, не успев даже испугаться хлопнувшей внизу входной двери. Дима шустро поднял упавшее пальто и запахнул его на размягшем, едва держащемся на ногах Мироне. Мимо прошел сосед, глянул подозрительно, но благоразумно промолчал. Видок у Димы был слишком уж возбужденно-агрессивный. — Что, если он предкам расскажет? — вяло ворочая языком, спросил Мирон. Он обессиленно осел на пол, пачкая и без того пыльное пальто. — Не расскажет, — без тени сомнения отозвался Дима, прошёлся взад-вперед, видимо, пытаясь немного остыть, резко присел напротив Мирона на корточки. — Снова начнёшь бегать от меня, да? — с отчётливым беспокойством протянул он. Мирон отвёл взгляд. — Не хочу так, — буркнул он, заранее смущаясь того, что планирует сказать. — Не нравится грязная подъездная романтика? — Дима нервно усмехнулся. — Ну так это легко исправить. — В жопу все равно не дам, — перебил его Мирон. — Так что, если ты меня тупо выебать хочешь, то можешь губу закатать сразу. Это было так… по-девчачьи, да. Но сейчас Мирон прекрасно понимал всех целочек в мире и планировал беречь невинность своей задницы столько, сколько это будет возможно. Потому что Дима, судя по всему, рассчитывал натянуть его на свой хуй немедленно. Соседу стоило сказать спасибо. — Даже после восемнадцати? — Дима не выглядел удивлённым, наоборот, стал очень серьезным. Впрочем, счастья на лице от этой новости у него тоже, конечно, не наблюдалось. — До них всего два месяца осталось, — неуверенно отозвался Мирон. — Учитывая, что я жду уже почти четыре, это целая вечность, — всё-таки выдал свое недовольство Дима. — Если не будешь от меня бегать и разрешишь себя трогать, я потерплю. К тому же у тебя не одна дырка имеется. — Мудила, — не сдержавшись, прыснул Мирон. — Что есть, то есть, — самодовольно ухмыльнулся Дима и достал сигареты. Мирон вопросительно дернул бровью: между губ неаккуратно втиснули фильтр, щёлкнула зажигалка. После Дима прикурил сам. Они дымили молча, каждый наблюдая друг за другом со своего места — как два диких зверька, настороженно принюхивающихся друг к другу. Дима отвёл взгляд первым, поднялся, размял затекшие от неудобной позы ноги. Мирон тоже заерзал, разом ощущая, как липко в штанах и как футболка, влажная от пота, неприятно холодит кожу. — Дуй давай, — бросив хабец между перилами, разрешил Дима. — Поеду домой со своей проблемой справляться. Упрашивать Мирона не требовалось. Он неловко поднялся, засуетился, пытаясь отряхнуть пальто. Дима перехватил его руки, дернул на себя и мокро чмокнул в губы. От этого простого, немного хозяйского жеста Мирона совсем размазало. Он вдруг кинулся Диме на шею и вжался носом в широкую грудь. Но тут же застеснялся своего порыва. Пихнув пальто Диме в руки, он буквально взбежал по лестнице и заскочил в квартиру. Лишь стоя под горяченным душем, он позволил себе совершенно идиотскую, безнадежно влюбленную улыбку.