Not the Doctor

«Легкое чтение» Джокера могло бы быть легким, если бы я не знала о большинстве преступлений своих пациентов. Я бы не узнала ничего нового и особо интересного, если бы я и решила прочитать эти документы… Вместо этого, как мышь к идеально подготовленной ловушке, я пошла прямо к его файлу — к безымянному Джокер; к толстой коричневой папке, заполненной истрепанными страницами — к чрезмерно подробным отчетам о преступлениях садиста. — Во-первых… Это помогает тебе не заснуть! — он ухмыльнулся из темноты. Лампа на столе потухла, и я едва разглядела холодный блеск в его глазах и отражение в металлических скобках на зубах. Я потерла глаза, наблюдая, как образы проявляются на обратной стороне моих век. Масштабы преступлений были впечатляющими, с каждой прочтённой строчкой образы становились реальнее, а кровь бесчисленных жертв заливала всё пространство вокруг меня. Всё это было сложнее, чем я думала. — Он поглощает твои мысли, пробуждает или нет… — он поднял ладони, зачарованно наблюдая за ними, как будто мог видеть запекшуюся кровь из прошлого. И снова он был прав: паранойя, страх, кошмары сопровождали чтение его обширной истории. Мне снился он — его грубый, сухой смех, эхом разносящийся по коридору, пока я ждала, когда он войдёт в комнату для допросов. Я замерла, слегка подрагивая от ожидания. Мне казалось, что он окажется дверном проеме, когда я открою дверь. Мое тело дрожит, паника обрушивается на меня — его рука сжимается вокруг моего горла тянет обратно внутрь, запирая нас там, где никто не мог услышать. —  Это невозможно, — повторяешь ты себе. — Это неправильно… — его голос вторгается в мое подсознание. Всё было неправильно — каким-то образом, где-то, я позволила себе создать свою собственную персону Джокера. Теперь, когда я знала масштаб его преступлений, это было неправильно. Конечно, он социопат, конечно, он будет часами мучить своих жертв, конечно, он будет ждать, пока они сами выберут смерть. Больше всего меня потрясла мысль, что я так долго была лицом к лицу с таким человеком. Думать, что мы заперты в ограниченном пространстве, плохо освещенной комнате еженедельно, и что он иногда разговаривал со мной так мило… Я наслаждалась сеансом больше, что выходило за пределы дозволенного своей лицензии. — Должно быть, какая-то ошибка, должно быть, я сплю… — насмешливо промямлил он, не осознавая, как я себя чувствую. Да, должно быть, я сплю — такое ощущение, что сплю. Мне снилась, наконец, его обнаженная грудь — сардонические татуировки, насмехающиеся надо мной. Когда они падали на меня, когда они смотрели на мою кожу, когда они прижимались к ней, заставляя меня потеть и заставляя меня стонать, его зубы погружались в мою грудь, больно кусая. Снились ли они мне в одну и ту же ночь, я не знала — некоторые из них едва ощущались как сон, когда я просыпалась, другие я вспоминала только через несколько дней, когда связь с реальностью возвращала их обратно в сознательную память. Однако, чем ближе он подходил ко мне, тем больше они меня беспокоили. — А потом, через какое-то время… После боли и мучений ты так упорно, так долго… — его открытые пальцы энергично сжимали воздух, он скрежетал зубами, напрягая мышцы челюсти. — Днем и ночью вспышки преследуют тебя. Я приложила руку ко лбу, прикидывая, насколько сильно от одного этого воспоминания меня прошиб пот. — Однако, доктор Квинн, ты не перестаешь впечатлять! — серьезность, промелькнувшая на его лице, исчезла, и дьявольская улыбка снова растянулась, словно никогда не покидала его. — Итак… У тебя была хорошая неделя? — протянул он со смешком. Трепещущий огонек в его глазах доказывал, что он точно знает, как прошла моя неделя — он знал, что будет, когда он предложит мне воспользоваться архивом. Наконец, он был прав: к концу недели я эмоционально онемела. — Значительная перемена темы, — я вздохнула, отвернувшись от окна: в тот вечер налетела буря, ветер трепал ветки деревьев. — Я как раз собирался рассказать тебе о заключительном этапе, когда ты не можешь жить без него… Но я подумал, что доктор и так выглядит достаточно напряженным! — он откинулся на спинку стула. — Очаровательно, — я слабо улыбнулась и снова открыла папку. — Ты думаешь, так все реагируют на убийство? — Ну, всегда бывает первый раз… И да, я думаю, так это работает на всех… Но мы говорим только обо мне, док? — он криво усмехнулся и, нахмурив брови, быстро оценил мое настроение. — Мне нравится так думать, — пробормотала я, читая свои предыдущие заметки о нем. Казалось, что очень мало прогресса было сделано. Когда я думала, что близка к его пониманию, мотивы его поведения изменялись, заставляя меня думать в совершенно другом направлении. Я надавила на карандаш. «Неверно! Неверно!» — нервно повторял мой разум, когда я перечеркнула то, что только что написала. Карандаш, с громким щелчком, сломался о бумагу, эхом отдающимся вместе с дождем. И это на мгновение потрясло меня — звук был таким, словно кости поломались. — Похоже, у тебя неделя была насыщенной… — усмехнулся Джокер. Кости ломаются… Один из выцветших полицейских отчетов в этой папке рассказывал именно об этом: Джокер ломает каждую косточку в теле человека… Я подняла на него глаза в небольшом удивлении. Он выглядел слишком вежливым и спокойным для маньяка. — У меня есть технический психологический вопрос, который я хотел бы задать, док, так как у нас заканчиваются темы для разговора, — заявил он. — В чем дело, Джокер? — Что заставляет женщин называть своих партнеров «папочкой» во время полового акта? — он склонил голову набок. — Это какой-то извращенный Эдипов комплекс? — Если ты приставляешь нож к их горлу, они говорят все, что ты просишь, — я быстро закрыла папку с делом, глядя на него. — Боже… Если бы я не знал вас так хорошо, док, я бы сказал, что вы сегодня в ужасно плохом настроении! Доктор прочитал то, что он не должен был читать? — он улыбнулся из темноты. — Это действительно было что-то, чего мне не следовало делать? — спросила я. — Потому что ты кажешься взволнованным… — Я… — он приглушенно засмеялся, засовывая руку в карман и вытаскивая круглые золотые часы. — Видите ли, док, я и сам немного любопытен! Я и мои часы — а именно время — держали пари, сколько времени пройдет, пока вы прочтете это. Лучше поздно, чем никогда, так всегда говорят часы! — и, убрав их обратно в карман, он улыбнулся мне. — Ты просто дьявол! — я не могла не признаться, что была в стрессе целую неделю. — Да, док, но разве вы не хотите поговорить об этом? — он игриво нахмурился. — Ты не хочешь… Спросить меня, почему я это сделал? Как? Зачем? Отсюда, кажется, что вы не заинтересованы в том, чтобы услышать мои ответы на эти вопросы. Я почувствовала, как неприятное дыхание разоблачения ударило мне в лицо, когда глаза Джокера ожидали, что я отвечу. — Я… занята! — Слишком занята, чтобы быть психиатром, не так ли? — он улыбнулся. — Нет, я скажу, что это такое… Просвещу тебя, если хочешь! Эмоции… Их не всегда так легко подавить, когда ты так скомпрометирован… Чем бы это ни было! — он загадочно оглядел меня. — С этим трудно смириться, док. С тем, что я убивал, насиловал, оскорблял, ломал… Этот список заставил мой мозг сжаться, я помассировала виски пальцами. — Значит, ты предпочитаешь делать вид, что я не совершил ничего более шокирующего, чем свободное, не мотивированное преступление? И почему это? Разве в школе тебя не учили, что не все из нас выглядят отвратительно? — он перестал смеяться. — …что не все из нас — тупые, загнанные в угол звери? О! Вы выглядите обеспокоенным, док! Даже замученной! Не говори мне, что я только что разрушил твои фантазии? — наконец его лицо исказилось в насмешливой озабоченности. — Заткнись, шутник! — я нахмурилась. — Потому что… Знаешь… Мне бы не хотелось отнимать у тебя одну единственную вещь, которая согревает тебя по ночам в твоей одинокой постельке. И единственное, что делает эту дыру интересной! — он поднял руки ладонями вверх, повернул голову и огляделся. — Жестокости есть предел, док! Не дай бог ты поймешь, что жизнь — посредственный тупик. — Не волнуйся, не пойму! — я оглянулась на него. Его улыбка таяла, он спокойно смотрел на меня. Я подумала, должно ли тебе чего-то не хватать внутри, чтобы так долго вглядываться в кого-то, без последствий? Или, может быть, чего-то не хватает, чтобы чувствовать себя таким же измученным, столь же уязвимым, как тогда. — И, говоря о ночи… — его красные губы растянулись над зубами, мертвый свет в глазах снова загорелся. Пришло маленькое садистское удовольствие, в котором он любил принимать участие в конце каждого сеанса. Странная маленькая пытка, которую он мог выполнять со своей позиции. — Ты не забыла проверить замки прошлой ночью? Он хихикнул, как и ожидалось, упиваясь моей реакцией. Это было тяжело и раздражало. — Это очень опасный город… — его глаза все еще смотрели на меня. Будучи первой, кто отвел взгляд, я вздохнула, потирая лицо ладонями. — Это несправедливо, не так ли? — он понизил голос до более снисходительного тона. — В глубине души ты знаешь, что я слишком нормален для этого места… Как вы можете иметь дело со всем этим? Как вы можете лечить то, что может быть с вами завтра? — он цокал языком. — Совсем не справедливо, док! Я держалась за лоб, поддерживая голову и боль, пульсирующую там, не заботясь о том, чтобы дать Джокеру желанную победу. Я была не только психиатром, я была восприимчивым человеком. Возможно, в этом и состоял секрет общения с этими людьми, не теряя рассудка: не желая быть выше их! — Я скажу тебе, что мы будем делать… — начал он снова, с энтузиазмом придвигая свой стул ближе к столу. — Это облегчит тебе задачу… — он выгнулся вперед, взяв мои руки в свои твердые пальцы и раздвинув их, обнажая мое лицо. Его кожа горела, его палец слегка поглаживал мое запястье. — Мы заключим сделку! — он уверенно улыбнулся, взглянув в мои недоумевающие глаза. — Вы будете делать вид, что я сошел с ума и что у вас есть, что предложить мне… Какое-то просветление, все эти годы учебы, должно быть, пролилось на вас божественным потоком… И я притворюсь, что завидую твоей так называемой свободе и жажду реабилитации, во власти твоего благожелательного блеска… Как тебе это? Я сдвинула брови, задумавшись. — И если ты когда-нибудь почувствуешь себя разбитой, как будто это слишком много для твоих нескольких личного опыта, мы можем просто поменяться местами: я буду врачом, а ты… — возбужденный смешок прервал его. — Ты будешь свободна… Вспомнив, что он все еще держал меня, я осторожно высвободила руки из его ладоней, неловко откинувшись назад, подальше от него. Ожидающая улыбка ждала моего ответа. — Свободна в чем? — спросила я. — Думать… Чувствовать… Существовать за этими толстыми очками в оправе, где тебе нравится прятаться! — Почему ты думаешь, что такая свобода лучше той, что приходит и уходит? — поинтересовалась я. — Ну, доктор… Потому что лучше быть заключенным в тюрьму, чем всеми этими моральными устоями, удерживающими тебя от того, что ты действительно хотел бы сделать. — Нет ничего, что я хотела бы сделать, чего бы мораль не одобряла, — спокойно ответила я, радуясь, что хотя бы этот пункт ко мне не относится. — Неужели, доктор? Но откуда ты знаешь, что не обменяешься со мной свободой, пока не попробуешь? — его глаза дразнили. — Мне никогда не хотелось отнимать жизнь. Вот откуда я знаю! — возразила я. — А если бы я показал тебе это… — он рассмеялся над мысленным образом, — если бы я дал тебе шанс понять это, ты была бы благодарна? Или была бы рассержена? — Прошу прощения… Я сегодня неважно себя чувствую, — я подошла к двери, искренне страдая от боли в животе, которая, как я боялась, только усугубится восторженной психопатией Джокера. — Как вам будет угодно, док! — он пожал плечами. — И последнее… Он остановил меня, схватив за запястье, когда я проходила мимо него. Такие вольности никогда не допускались… И все же, Джокер, казалось, уверенно знал, что это был идеальный день, чтобы нарушить табу его легких, теплых прикосновений на моей коже. Я нервно отдернула руку. — Сегодня темно, и к тому же поздно. Позднее, чем в прошлый раз, когда мы были вместе. — И что? — спросила я. Его глаза прятали в тени какую-то извращенную идею. — Мне просто интересно… Где инстинкты выживания и всё такое… Разве не в человеческой природе хотеть, чтобы все их чувства полностью функционировали, прежде чем погрузиться в неизвестность? — он сжал свои темные губы и откинул назад зелёные волосы. — Ты хочешь сказать, что у меня нет чувств? — я подняла бровь. — Я уверен, что зрение слегка ослаблено… — он огляделся вокруг, как человек, собирающийся рассказать тайну, ищет нежелательных свидетелей. — Ужасно темно… Это было наполовину видимое лицо Джокера, сидящего рядом со мной, было самым большим доказательством этого. — Странный выбор… не так ли, док? — он снова ухмыльнулся, тронутый странным выражением моего лица. — Как будто тебе нравится опасность. — Я слышала это миллиард раз… — сердито начала я, открывая дверь. — Ты не очень оригинален. — О да, я знаю, что у тебя есть и другое объяснение, но… очень маловероятно! Проклятый Джокер! Я с любопытством оглянулась на него. Его глаза тоже читали это: — …Что, возможно, ты вообще не чувствуешь опасности! — он приподнял бровь, исследуя ситуацию. — Разве нет? «Даже после напряженного «чтения» на прошлой неделе?» — Я вдруг не поняла, то ли это мои мысли спрашивали, то ли веселый голос Джокера дразнил меня. По спине пробежала дрожь, когда я вдруг поняла, что стою к нему спиной — какая-то часть моего тела намеренно игнорировала его. — Спокойной ночи, док! — он засмеялся. — И не забудьте проверить свои замки…