Not the Doctor

      Первый месяц был мучительно волнительным.       Я понимала, что иначе Джокер никогда бы не покинул убежище в Аркхеме, поэтому выдвинуть против него обвинение в нападении, которое он организовал в моем доме, было довольно простым решением, о котором я могла бы пожалеть. Как только бронированный грузовик увез его на суд, я стала бояться за свою жизнь. Невыносимо бояться за нее.       К счастью, ничего не случилось, и все бессонные ночи были напрасны — вскоре Джокер вернулся в психушку. По крайней мере, так я слышала от других заключенных, когда они сплетничали в коридорах или начинали разговоры с охранниками в течение последних нескольких минут перед началом наших сеансов. Я сама не осмеливалась расспрашивать персонал или пациентов о нем, и я иррационально боялась любого обстоятельства, которое могло бы заставить меня снова войти в контакт с ним, вплоть до полного изменения моего рабочего распорядка. Теперь я почти все время проводила в своем кабинете. Я отодвинула стол назад, к стене, подальше от окна. Я не хочу случайно выглянуть во двор и увидеть странное сочетание бледной кожи и зеленых волос. Те часы, которые я не проводила в уединении своего отшельничества, я коротала на сеансах — все они были перенесены на более поздние часы. Мои перерывы тоже отличались от всех остальных. Сейчас же я почти не видела никого из своих коллег. Было странно выяснить, что я действительно оценила этот аспект: у меня появилось особое пристрастие к тому, чтобы не разговаривать. Эти несколько недель были сносными. Это было не самым худшим. Зная, что Джокер вернулся в психушку, я старалась избегать всего, что происходило за пределами моего кабинета, но я снова могла спокойно дышать, каждый день, включая телевизор или разворачивая газету, не боясь увидеть заголовки о том, что он сбежал.       По какой-то причине… по какой-то очень обманчивой причине я думала, что клиника Аркхема более эффективнее, нежели полицейский участок. Я думала, что быть запертым на содержании, запертым в месте, где он всё знал и манипулировал больше всего, было безопаснее, чем в охраняемом бронированном грузовике. Что подкупленные, ненадежные охранники больницы были умнее, чем детектив, комиссар…       В детстве я надеялась, что интенсивное изучение медицины даст ответ на один вопрос: почему мы можем предчувствовать опасность? Почему огни мерцают по-другому, освещают по-другому, когда она рядом. Почему тени выглядят такими особенно плотными, а воздух кажется таким странно тяжелым, наполненным почти слышимыми помехами… Почему дыхание, за секунду до того, как что-то коснется тебя, кажется таким пророческим…       В защиту логического разума я заметила тень его бледной руки, протянувшейся за долю секунды до того, как она накрыла мой рот.       И на этот раз не было никаких сомнений, что это был он! — Добрый вечер, Харли! Готова к нашему последнему сеансу?!       Джокер наклонился, дыша мне прямо в уши. Он стоял за моей спиной, каким-то образом спрятавшись глубоко в тени темного кабинета, где свет настольной лампы не падал на его бледную кожу. — Я возлагал на тебя много надежд… — начал он, поймав мои запястья в воздухе одной рукой, когда я попыталась бороться с ним. — Очень много потенциала, правда! — с небольшим усилием он опустил мои руки вниз, прижав их вместе к моим коленям, оказывая достаточное давление, чтобы удержать меня на ногах. Другой рукой он по-прежнему крепко сжимал мои губы. — Для… как ты это называешь? О, да, работоспособного, ответственного гражданина! У меня есть некоторые темы, которые я хотел бы прояснить, прежде чем тебя уволят… Но не обращай на них внимания, это просто рутина! — Мммм! — я застонала под его пальцами. — А это еще что такое? Ты не хочешь уходить? — он наклонился вперед, глядя на меня безжалостным, но восхищенным взглядом. — Ну пожалуйста! — умоляла я, когда его рука позволила мне на секунду почувствовать облегчение.       Он тут же снова крепко зажал мне рот. — О, нет, ты не можешь здесь оставаться, Харли, дорогая! Твое время истекло! Это естественное развитие событий, теперь… — он отпустил мои руки, засунув руку в карман брюк.       Я изо всех сил отпрыгнула назад на стул, держась за руку, которой он держал мой рот, и отчаянно пытаясь потянуть ее вниз.       Джокер вытащил смятую газету и с некоторым усилием положил ее на стол передо мной — тогда ему понадобились обе его руки, чтобы оторвать меня от себя: он с болезненной твердостью взял обе мои кисти и притянул их обратно к стулу. Я раскрыла рот, чтобы набрать воздуха и закричать, но тут же ощутила его спокойное, теплое дыхание возле своего уха: — Один писк, моя дорогая, и мне придется закончить на сегодня… Ты ведь не хочешь этого, правда?! — его рука обхватила мою челюсть, угрожая своей твердой деликатностью сломать мне шею.       Он мог бы это сделать — мое дрожащее, паникующее, страшное " я " предупреждало с сокрушительным отчаянием… — Итак, что же мы имеем здесь? — более спокойный и снова полный энтузиазма, Джокер положил газету на стол, все еще держа меня за руку.       Я смотрела вниз со страшным любопытством — я знала, что бы там ни было в этой газете, это означало мой приговор, судя по тому, какое значение он придавал ему. — «День первый… " — прочитал Джокер, и страх холодом наполнил мою грудь: это были мои заметки о нем. — «Пациент, похоже, эгоистичный маньяк с манией величия. Любит тешить себя мыслью, что он важен, уникален, отличен от своих сокамерников. Это, вероятно, является главной мотивацией прошлых конфликтов с психиатрами: потребность выделиться, быть особенным в глазах власти, очень похожая на комплекс, который поражает единственного ребенка, когда рождается младший брат, жаждать внимания и купаться в нем, даже когда его природа чисто негативна и делает ребенка неприятным!». Немного грубовато, не правда ли, док? — он повернулся ко мне, и я вздрогнула, на секунду закрыв глаза, и отвела взгляд в сторону. — Но ты хорошо справляешься с этим, Харли. Мы оба знаем, что наши продолжительные сеансы помогли тебе отказаться от того согласованного, повторяющегося образа мышления, который любят демонстрировать люди твоего класса!       Я поежилась, когда тыльная сторона его пальца погладила мою щеку с нежной гордостью. С улыбкой Джокер двинулся дальше: — «День второй! Пациент вкладывает новые усилия в демонстрацию власти, подразумевая даже контроль над охранниками. Возможно, это способ компенсировать травматическую беспомощность в младенчестве. Это соответствует поведению обиженных детей, у которых насильно отняли их власть» серьезно, Харли? — он уронил газету, повернувшись ко мне с отчаянием. — Карточка «оскорбленный»?!       Кресло сотрясалось от его ярости, и я снова вздрогнула. Мои нервы были на пределе, ожидая боли от неизбежного удара.… — «День третий…» — его голос стал более хладнокровным и напряженным, менее терпеливым, менее игривым. — «Джокер, как пациент любит себя называть…» — он закатил глаза, — «может страдать от тонкой формы диссоциативного расстройства личности, насколько я понимаю. После сеанса на прошлой неделе я удвоила текущее лекарство, прилагаемое выше, но предложенная комбинация по-прежнему не показывает никаких положительных эффектов, и пациент не проявляет признаков ответа на терапию».       Он выпятил нижнюю губу и покачал головой из стороны в сторону, бормоча себе под нос «неплохо». Я вытянула шею, пытаясь заглянуть в окно, жадно осматривая окрестности. Сколько еще ждать помощи? Сколько времени он проведет со мной, прежде чем кто-нибудь заметит? Если бы мой рот был свободен, я могла бы попытаться остановить его, каким бы дрожащим и слабым ни был мой голос. Непреодолимая дрожь начала сотрясать мои конечности, и я почувствовала, что теряю контроль.       Заметив мой рассеянный взгляд, Джокер подвинул мой стул вперед, к столу, привлекая к себе мое страдальческое внимание. — «День четвертый!» — хрипло объявил он, обойдя вокруг стола и остановившись передо мной, чтобы заслонить мне все остальное. Он продолжил читать вслух: — «Пациент отказывается принимать участие в терапии, как положено. Борьба за контроль продолжается, препятствуя любым шансам на прогресс, так как сам пациент отказывается видеть необходимость коррекции в своем поведении… " и бла-бла-бла, и т.д. и т.д. «Смена темы, скрытые эмоции, несговорчивость… " — он потряс рукой в воздухе, затем вздохнул, опустив на секунду газету, чтобы посмотреть на меня, — Но я не хочу утомлять тебя, дорогая: после этого остается только еще один груз «неприятного неподчинения пациента «весу» неудачных попыток бедного доктора добиться прогресса»… Прости меня, Харли…       Он наклонился ближе, склонив голову набок, и заглянул мне прямо в глаза. Я прищурилась, иррационально опасаясь того, что увижу там, если буду смотреть слишком долго, и услышала смешок Джокера. Его теплое дыхание ласкало мое лицо: — Я и понятия не имел, что был такой занозой! Да ты же наверняка думала обо мне днем и ночью! Такое давящее, гнетущее дело! Как исправить Джокера?! Твоя решимость — это действительно похвально, и я ценю твою любовь! Но если бы я был причиной такого большого горя, я бы хотел знать это! — он безумно рассмеялся, — Но пристегните ремни, док! Я почти отказался от чтения в этот момент, но я рад, что продолжил, потому что после нескольких дней нытья, я, наконец, добрался до своего любимого: «День 10!»       Я оглянулась, потому что он остановился позади меня, держа газету и жестикулируя руками, как актер в пьесе: — «Пациент демонстрирует признаки улучшения социального сознания, принятия своего состояния, раскаяния и повторяющихся кошмаров, апеллирующих к жестокой природе его преступлений. Медикаментозное лечение принимается и показывает положительные изменения в прежнем возбуждении и тревоге. Пациент утверждает, что чувствует себя лучше в целом — необходимо, чтобы терапия продолжалась».       Когда он перестал читать, и его глаза заметили меня, я почувствовала, как самая грубая форма страха заморозила мой позвоночник. Он приблизился, положив руку мне на плечо — это прикосновение доставило мне физический дискомфорт, и там, где его теплая тяжесть удерживала меня, дрожь прекратилась от простого страха пошевелиться…