Not the Doctor

      … Когда он перестал читать, и его глаза обратились ко мне, я почувствовала, как самая грубая форма страха заморозила мой позвоночник. Он приблизился, положив руку мне на плечо — это прикосновение доставило мне физический дискомфорт, и там, где его теплая тяжесть удерживала меня, дрожь прекратилась от простого страха пошевелиться. — Так вот, я не говорю, что ничего из того, что ты написала раньше, следовало бы воспринимать всерьез, док, но… — его лицо приблизилось к моему, его зрачки переместились с моих глаз на мои губы, угрожая мне, — Это полная чушь! — наконец прошептал он, а его голос дрожал от сдерживаемого смеха. — Пожалуйста, Джокер… — захныкала я. — Но я же умный человек! — он прервал меня, снова выпрямившись и расхаживая по кабинету, — Так что легко предположить, что твои повторяющиеся, пессимистичные, ноющие нотки достигли вполне предсказуемого конца, который ты не смогла предвидеть, будучи слишком наивной, моя юная Харли. Ребята сверху были недовольны этим! Что толку платить за терапию, которая не работает, а? Достаточно очевидный вопрос, если я сам его задаю. Но тогда какая самая отчаянная, непрофессиональная мера, которую вы приняли, чтобы гарантировать ваши еженедельные сеансы с загадочным, безнадежным шутником? Вопиющая ложь о реакции пациента на ваше лечение! Я прощу тебя, док. На этот раз я позволю этому случиться. Это было ради благого дела!       Пройдя по кабинету, он остановился рядом со мной и придвинул к себе мой стул, держа его за подлокотник и наклоняясь, чтобы посмотреть мне в лицо. Отчаяние выплеснулось из меня в виде всхлипывающего рыдания, которое я не могла сдержать.       Его твердый палец ласкал мое лицо — мягко, но все же мои переутомленные нервы преобразили его в предчувствие боли. — А как же все остальное? Что мне с тобой делать, а, Харли? Мой психиатр не смог меня правильно понять! — Пожалуйста… — снова во мне взмолилась трусость. Чем мягче он говорил, тем больше я боялась того, что он собирается сделать со мной. — И что же ты собираешься сделать, чтобы наверстать все это время, потраченное впустую? А, подруга? Скажи мне, Харли… — он держал меня за подбородок, заставляя смотреть на него, а большой палец касался моих заплаканных щек. — Ну же… — настаивал он, пристально глядя мне в глаза. — Это наш последний сеанс, дорогая, и у нас мало времени. Скажи мне что-то, чего я не знаю!       Я опустила голову и закричала от страха. Никогда бы не подумала, что смогу так кричать. На протяжении всего подросткового возраста я была уверена, что никакая угроза не сможет лишить меня моего достоинства… Даже когда началась взрослая жизнь, я знала, что если мне придется умереть, я умру с гордостью. Даже если её причиной будут жестокие улицы Готэма. Но когда я представляла себе эти угрозы, разве они когда-то принимали такой странный образ, образ Джокера? Был ли он когда-нибудь выражен в форме бархатистого прикосновения, которое заставляло меня думать о грубой наждачной бумаге, медленно снимающей слои моей кожи? Тихая, мучительная смерть ожидала бы меня, если бы я сказала что-то не то. Довольная улыбка — все, что я увидела бы на его лице в течение всего процесса. В груди всё судорожно забилось. Я не могла удержаться от мольбы. Было ощущение, что кости вот-вот рассыпятся в прах. — Джокер, пожалуйста… Я ничего не знаю… — я мотала головой из стороны в сторону, собирая все свое мужество в кулак, чтобы посмотреть ему в глаза только в надежде, что он проявит милосердие.       Самое страшное, что они казались такими… Его глаза стали кроткими, когда он погладил меня по лицу, его речь была нудной и тихой, как будто он убаюкивал ребенка перед сном: — Тогда тебе еще многому предстоит научиться, моя дорогая Харли. Нельзя стать доктором, только закончив университет. И я уверен, что ты это знаешь. Опыт, любовь моя, — вот что тебе нужно. Прекрати рыдать, тебя не уволят… — он обеими руками обхватил мое лицо, приподняв мою голову, чтобы я снова могла встретиться с жутким огоньком в его глазах. — Я знаю, где тебе самое место. Я познакомлю тебя с моими ребятами, Харли! Тогда ты будешь их психиатром… Пошли! — он словно вынес приговор, отпустив меня и снова выпрямившись.       Как это мучительно! Как это больно! Как это сводит с ума! На этот раз мне было больно от отчаяния, когда его прикосновение оставило меня — я рванулась вперед, вскочила на стул и схватила его за запястье: — Нет! Ну пожалуйста! Пожалуйста, не делай этого!       Он оглянулся на меня через плечо, почти с отвращением оглядел мою руку, которой я его держала: — Это все, что я могу сделать, ведь ты мне больше не нужна, дорогая! Я действительно разочарован в тебе. А я-то думал, что ты так далеко продвинулась! — Ну пожалуйста, Джокер! Клянусь, я не… Клянусь, я не хотела, я… — я растерянно огляделась, подыскивая правильные слова, чтобы придать убедительность своей мольбе. — Пойдем, Харли. Ты впадаешь в истерику, и это совсем не интересно… — поддразнивал он, молча, умело манипулируя мной. — Т-там кое-что есть! Есть кое-что еще! — я сдалась, наконец, поняв, чего он хочет. — Честная запись, говоришь? Что-то, в доказательство того, что ты не такая сумасшедшая, как судя по твоим отчетам? Я больше ничему не верю, заметь… — он игриво пригрозил мне указательным пальцем.       Я подняла голову, скрестила руки на груди, бросила быстрый взгляд в окно, размышляя — неужели никто на самом деле не идет в мою сторону? Если бы я показала Джокеру свой дневник, я бы наверняка остановила его… может быть, даже заставила бы его простить меня…       …Но что же тогда мне скажут все эти истины? Я была уверена, что говорила с ними более чем искренне… и это пугало меня!       Тревога неизбежно заставляло меня смотреть в сторону, на ящик под моим столом, на ключ, ждущий в замочной скважине, снимая с меня ответственность, сказать ему, где найти дневник. В эти последние несколько дней затворничества, содержимое ящика, то есть тот самый дневник, был, мягко говоря, моим близким другом. — Ах! Ну конечно же! — подхватил Джокер. — У людей самая странная любовь к прошлому, которая заставляет их документировать свои поступки, особенно в мрачные дни. А ваши дни были мрачными, не так ли? — он усмехнулся, поворачивая ключ и вынимая изнутри книгу в твердом переплете, — И чем темнее дело, тем больше места они занимают в этих черных брошюрах… — он удовлетворенно вздохнул, — и тем больше нам хочется записать их в грязных деталях! Я мог бы сделать себе хобби, проходя через это, моя дорогая… но опять же, ты сделала из этого профессию! — Джокер удовлетворенно хихикнул и взял в руки упомянутую книгу.       Я наблюдала, как он небрежно придвинул ко мне стул, сел, скрестил ноги и положил свои начищенные ботинки на мой стол, держа двумя пальцами открытый дневник. Мой собственный сеанс пыток начался, когда его улыбка растянулась в сторону, колебалась, хихикала, менялась на протяжении всего чтения. Я воспользовалась его рассеянностью, чтобы обыскать каждое здание на территории клиники, видимое из моего окна. Я искала хоть какие-то признаки жизни, которые могли бы прийти мне на помощь и остановить Джокера, прежде чем он решит убить меня или сделать что-нибудь похуже. Вдалеке у ворот маршировал охранник. Лампа в моем кабинете светила тусклым предательским огоньком: он никогда не увидит меня, как бы долго я ни смотрела.       Когда надежда начала угасать, когда постепенно стало ясно, что Джокер проведет со мной столько времени, сколько захочет, прежде чем что-то сможет нас прервать. Разум почти приспособился к этой истине. Новый объект пытки был найден. Я вспомнила, что именно я написала в этом дневнике. Может быть, это был день, когда я работала допоздна… День, когда я достала бутылку вина из шкафчика под моим столом, выпила немного и призналась себе… что болезнь Джокера беспокоит меня больше, чем то, что она, казалось, повлияла на меня, изменила мои мысли и мою терпимость к людям, кружащим вокруг меня.       Я могла бы признаться, как странно он заставлял меня чувствовать себя. Я могла бы рассказать о тех снах, о странностях этого «приюта» и о том, как бессмысленно все это чувствовать… когда он не был внутри. Вспомнив несколько записей, вроде той, где я подробно описала его обнаженный торс и общий вид, я почувствовала, как моя остывшая кровь пошла в обратном направлении, раскаляясь в нервном состоянии, близком к конвульсии… Разумно, я должна была бы быть счастлива и чувствовать облегчение. Я знала, что всё написанное в дневнике было не чем иным, как лестью для социопата, читающего его. Его улыбка говорила мне об этом — его тревога сменилась глубоким, возможно, возбужденным удовлетворением, и я полагаю, что это к лучшему. Я предполагала, что моя жизнь может быть сохранена… Но какой ценой? Дыхание снова сбилось, и я начала жалеть о своем решении. — Харли, дорогая… — наконец вздохнул он — дрожащий, сдавленный вздох, в котором чувствовалось какое-то сильное волнение. Это не выглядело негативно. Во всяком случае, не для него. -… какой у тебя там замечательный ум! — он закрыл книгу, положил ее обратно на стол и поднялся. — И какой смысл было скрывать все это от меня? — он обошел меня кругом, остановившись за моим стулом. Я повернула голову, до смерти желая увидеть его и предугадать, что он задумал. — Просто, чтобы разозлить меня?! Это тоже была игра? А, может быть, это эксперимент? — он усмехнулся, — Ты хотела увидеть, как я выгляжу, когда злюсь?       Его рука мягко коснулась моей шеи; я съежилась. Его пальцы крепко держали мое плечо, он наклонил свою голову к моей, глядя мне в глаза и улыбаясь безумной улыбкой: — «К сожалению, будучи на грани того, чтобы быть выписанным, пациент впал в рецидив, развивая странную влюбленность в вашего покорного слугу! Лечение должно быть продолжено за пределами объекта… и…» — он улыбнулся, а затем рассмеялся над своим собственным поступком, — " и нам тоже будет о чем поговорить!»       Джокер крепко обнял меня за плечи и поднял со стула. — Ну же, Харли!       Мое сердце стало мрачным, опустошенным. Я сопротивлялась, вкладывая весь свой вес в гравитацию и умоляя, чтобы она удержала меня внизу: — Нет, пожалуйста, Джокер! — Ну же, не будь упрямой… ты же не хочешь, чтобы тебе дали успокоительное, правда? — он словно играл, притягивая меня к себе. — Нет, отпусти меня! Пожалуйста, Джокер, пожалуйста… Мы можем просто поговорить! — Ах ты, глупышка! Как будто я откажусь от тебя, когда ты так близка к излечению от этой смертельной болезни, пожирающей твой мозг! Не доверяй доктору Джокеру, Харли: он знает, что для тебя лучше.       И тяжелыми шагами он вытащил меня из-за стола и потащил к двери. — К-куда ты меня ведешь?! — спросила я дрожащим голосом, страшась ответа. — О, выходи, дорогая — разве можно произвести впечатление на леди в таком скучном месте?! — он небрежно ответил, не оглядываясь. — Девушки любят… яркие цвета… и шоколад!       Я вновь почувствовала непреодолимую дрожь под перспективой быть уведенной им. — Нет! — Ш-ш-ш… тише! — приказал он, делая внезапное движение, после которого он оказался позади меня, держа мои волосы в твердой хватке. И будет больно, если я попытаюсь вырваться. — Если охранники услышат нас, они испортят всё веселье… Или же мне придется убить их…       Быстро обездвижив меня, он подтолкнул меня вперед, скрывая странные, характерные для обычного человека цвета своих волос и кожи позади меня и в тени темных коридоров, которые мы пересекли. Когда бы я ни пыталась наклонить голову в сторону, чтобы посмотреть на любого охранника, не говоря ни слова и немного мягко, он сжимал свой кулак, удерживая меня на месте.       Пересечь неестественно пустые коридоры Аркхэма было достаточно легко, и хотя я намеренно замедлила шаг, оказывая как можно больше сопротивления, хотя иногда я срывалась и падала на пол, чтобы закричать от отчаяния, в конце концов, мы достигли выхода. Именно тогда Джокер так резко остановился и осторожно шагнул в сторону, чтобы оказаться в поле зрения охранника. К моему ужасу, один единственный толстый представитель этой профессии крепко спал. Джокер оставил меня на пороге и осторожно вошел в небольшое квадратное строение. Я огляделась вокруг в поисках места, где мне могли бы помочь. Не найдя ничего многообещающего, я побежала вперед в случайном направлении, громко отстукивая шпильками. Однако Джокер мгновенно оказался у меня за спиной — его длинные пальцы впились мне в ключицу, а холодный твердый ствол уперся мне в затылок. Тут я поняла, что надежда сбежать ранила меня намного сильнее, чем отчаяние. Он украл пистолет спящего охранника и торжествующе улыбнулся, как будто попытка сбежать от него была всего лишь забавной игрой: — Только не так, дорогая! А теперь покажи мне свою машину, если ты не против! — Я… У меня нет машины… — В таком случае… — его рука обвила мою талию, автоматически притягивая меня ближе к своему торсу. Быстрые пальцы вытащили мой мобильный телефон из лабораторного халата, держа его у моего лица. — Вызови нам такси! И сделай это быстро!       Прежде чем мы добрались до неохраняемых ворот Аркхема, такси уже подъехало к обочине темной пустынной дороги, ведущей из района клиники для умалишенных. Когда мои каблуки эхом отдавались в туманной ночи, а Джокер тащил меня к такси, я невольно подняла глаза к этому огромному, непрерывному небу — к большой луне, плывущей по нему и отражающейся на асфальте. Я знаю, что когда-то надежда казалась мне более болезненной, но я не могла помочь своему больному сердцу воспитать ее. Неужели я тоже схожу с ума? Я могла только считать это безумием — искать в небе надежду на… хотя, это не важно. — Шагай живее, дорогая! — Джокер потянул меня быстрее, а потом втолкнул в теплое такси. — Мы опаздываем на наше свидание!