Белая обезьяна

Солнце медленно поднималось над горизонтом, освещая предутреннюю дымку над городом. Везде было тихо, только птицы тихо перекликались, прячась в густой душистой листве. Он ведь был хорошим человеком. Ласковым, добрым, даже красивым по-своему. Все любили его. Эдакий он был милый мужчина в очках с широкой открытой, немного странной улыбкой и лучистыми глазами - вечно у него был немного растерянный вид, очки постоянно забавно съезжали куда-то вбок. Он был немного полноват - но это вовсе не портило его, отнюдь! На выцветшей темной голове уже виднелась залысина, которую тот, немного смущаясь (у него в такие моменты мило краснели пухленькие щечки), всегда прятал под волосами, выросшими на висках. Всегда в скромном медицинском халате, в учительской жилеточке - даже в пальто он выглядел тепло, умиротворяюще. Все время забывал надевать очки - такой рассеянный! Это даже забавно, очень умиляло. Всегда у него найдется конфетка, игрушка - да хоть теплое словечко. Дети к нему так и липли. Когда он шел по темной аллее парка, вокруг него всегда было шумно, и он был весел - тому ответит, с этим посмеется, с тем поспорит. Говорят, подрабатывал где-то актером аниматорской труппы... Труппы, да. Мамочки тоже были от него без ума. Всегда поможет, посидит с ребенком, поговорит, развеселит печального, отругает, когда нужно. Просто душка, а не человек! Вот только, когда Иван глядел на эти фотографии, он не видел ни широкой улыбки, ни лучистых глаз. Практически невозможно описать, что за кровавая картина преставала человеку на этих фотографиях. Очень тяжело в том, что на них было изображено, опознать человеческое существо. Под холодными безучастными табличками, расставленными по углам комнаты, лежали отрезанный язык, кишки, развешанные по стульям, ошметки мяса. Лицо было изуродовано до неузнаваемости. Обгорелые редкие волосы торчали из бугрящейся кровавой кожи, нос... Когда Ваня в первый раз смотрел эти фотографии, его вывернуло примерно на пятой. Там, где рука. Следователь рядом только понимающе подал салфетки и учтиво предложил продолжить в следующий раз. Сказал, что с первым психологом Аэ приключилась такая же беда. Он закончил на первой, кстати, Ваня еще хорошо продержался. Вот, что значит - профессионал! И вот они теперь, они лежат перед ним все и не вызывают даже чувства отвращения - полное безразличие. Когда сейчас Иван смотрел на эти фотографии, невозможно было поверить в то, что изображенное на них когда-то было человеком. Это были какие-то ошметки плоти, потопленные в смеси крови и чем-то грязно-черном. Нет, нет, в этом ни за что невозможно было узнать человека. Он никогда не бывал в этой комнате – но между тем видел ее так отчетливо, будто прожил там всю свою жизнь: именно в такой, в которой убили человека. Даже с закрытыми глазами он мог отчетливо представить все это, словно прямо сейчас стоял там, посередине, в самом крупном пятне крови. По всей комнате распространялся тошнотворный запах, который врезался в кожу мгновенно, словно пропитывая ядом все его существо. Оборачиваясь назад, он видел дверь с сорванным замком. Сделав шаг вперед - кровь под ногой жалобно хлюпнула, а каблук осторожно впечатался в попорченный вздувшийся ламинат - и протянув руку, он натыкался пальцами на шершавую стену. Зачем стены в кабинетах делают такими шершавыми? Здесь, чуть левее, стоит поломанный цветок. Кажется, орхидея. Ее листья брезгливо завяли, чтобы не ощущать этого сладкого запаха гниющей плоти. Здесь нужно осторожнее – под ногами лежит оторванная рука. Он мысленно проходил у стены – пока пальцы его не натыкались на шкаф. Он бережно открывал каждый шкафчик, скрупулезно рассматривал содержимое, словно бы старался что-то найти. Ручки у шкафчиков красивые и гладкие – он знал это всегда. Они лакированные и приятно холодят кожу подрагивающих ладоней. Некоторые шкафчики были еще давно, лет тысячу назад, подписаны легкой рукой покойника. «Дети», «Мед. карты», «Папки». А в самом низу, весь ряд шкафчиков подписан одинаково – «Кассеты». Весь ряд был пуст, лишь залежалая пыль прочерчивала ровные прямоугольники, словно здесь очень долго что-то хранили. Что-то недавно украденное. Полиция так и не смогла найти их. Когда поймали преступника – ибо даже отпечатки пальцев на множественных орудиях пыток, что лежали тут же, сваленные в дальнем углу под подоконником, принадлежали ему – точнее, ей – нигде не было даже намека на пропавшие кассеты. А у преступника – преступницы в этом случае – не было ни единого намека на мотив преступления. Она то бросалась на людей, то усаживалась куда-то в угол и тихо подвывала, то клялась и божилась, что совершенно не помнит все эти события. Она отворачивалась и плакала, когда ей показывали эти фотографии, она просила не мучить ее, потому как не могла на это смотреть – ибо это было деянием зверя, но не человека. И сейчас, оглядывая все это, Иван убеждался в этом снова и снова. Его прошивал странный, могильный холод – и при этом здесь, в этой комнате, где убили человека, он ощущал абсолютный покой, словно мог лечь прямо здесь на пол, в самую большую лужу крови, закрыть глаза и умереть. Он вовсе не боялся. Может быть, потому, что был доктором? И кому же, все-таки, могли понадобиться эти кассеты? Очень интересно, очень. Франциск тонко намекнул ему не лезть в это дело. Стоя в этой окровавленной комнате, он нервически вздрогнул. Он мог обещать, клясться, что это невозможно. Он никогда бы не полез в это дело, никогда. Вдруг что-то отчетливо щелкнуло. Холодея изнутри, Иван, кажется, даже слышал, как заметались его мысли в голове, словно вспугнутые птицы, судорожно перебирая – что это может так щелкнуть? Ответ нашелся почти мгновенно. Так щелкала кость, вставая на место. Его воспаленному мозгу вдруг показалось, что кто-то позвал его по имени. Реальность расплывалась перед глазами, происходило что-то ужасное. Он машинально открыл дрожащей рукой один из шкафчиков: оттуда выглянула гнилыми уродливыми листьями орхидея. Когда он в ужасе отворил другую дверцу, срывая ее с петель – там виднелась дверь с сорванным замком. Он мог поклясться, что не открывал третью дверцу. Из нее выползла оторванная рука. - Ваня, - насмешливый голос теперь совершенно отчетливо позвал его. Испуганный, он развернулся резко. Сзади появилось нечто. Нечто, что никогда не было человеком, но отчаянно хотело им казаться. Вся его плоть, расползшаяся по стене, словно уродливый блин, была соединением крови и нечистот – один глаз был там, где положено быть ноге, другой – растекся по лицу, словно мерзкая яичница. Кривой рот с огромными наточенными клыками из разбитых очков мерзко усмехался. - Тебе не стоило смотреть на фотографии сейчас, Ваня, - отчетливо прошамкал рот, скалясь. Доктор в ужасе попытался снова сделаться невесомым и неуловимым – но тяжелое физическое тело больше не отпускало его, словно смертельная ловушка, душившая его. Он видел – даже стоя спиной – он отчетливо видел, как распахнулась дверь, впуская убийственный яркий свет, как он выжигал его глаза, как проникал в легкие и сдавливал их, наполняя собой словно ядом, что заставляет корчиться и умирать в мучениях. Он попытался вдохнуть. Уродливая рука существа уже тянулась к нему и… Пощечина щелкнула так, что зазвенело в ушах. Он нервно вздрогнул и моргнул. Когда он открыл глаза, над ним замерло испуганное лицо Яо. Его рука была занесена для другой пощечины. - О чем ты вообще думал?! – взволнованно прошептал он. Глаза его неотрывно глядели в глаза Ивана, стараясь уловить в них рассудок. Доктор цыкнул и отодвинул его локтем. Взгляд его невольно упал на часы. - Пять утра, Яо, что ты здесь забыл? - выдохнул он, стараясь угомонить бешено колотящееся сердце. Доставщик смотрел на него долго, стараясь уловить отголоски видений, блуждавших у Вани в голове - что за уродства роились там, словно черви? Мерзкие. Склизкие. Пугающие. Пугающие настолько, что от них даже опытный, хорошо отучившийся и многое на своем веку повидавший Ваня впадает в какое-то средневековое безумие. Но доктор отчетливо дернул уголками губ, будто бы показывая, что "волноваться здесь не о чем" - или, если быть точным, он ничего сейчас не расскажет. - Пять утра, Ваня, какого черта ты рассматриваешь фотографии с места преступления? - с остаточным раздражением прошипел Яо в тон Брагинскому, потирая лоб и чувствуя, как потревоженные остатки сна снова прилипают к векам. Неловко потянувшись, он встал, закрыл за собой дверь на замок и, ступая на цыпочках, снова подошел к кровати. Поколебавшись несколько секунд, он стянул тапочки и свернулся у ног доктора, сладко позевывая. Иван тут же притянул к себе колени. Возможно - чтобы не мешать, а возможно... - Ну? - Яо нетерпеливо дернул одеяло. Иван в ответ с упорством только сильнее в него закутался, оставляя только голову. А затем, подумав, несильно ткнул Яо в плечо плотно укутанным в одеяло носком. Кровавые фотографии теперь живописно лежали по всей кровати, некоторые даже завалились на пол, за кровать. - Я первый спросил. Как ты вообще здесь оказался? - доктор скривил губы. В его тоне отчетливо читалось что-то вроде "я-то пациент, сижу в палате в больнице, а ты - обычный человек, почему не дома?" Но Яо спокойно проигнорировал довольно толстый подтекст и опять преспокойно свернулся калачиком у его ног. - Да я в морге заночевал, нормально, - мурлыкнул он и, натянув капюшон своей красной толстовки с драконом на глаза, сложил руки на груди. Засопел. Доктор только устало вздохнул и, после некоторого колебания ухватившись за морду дракона, подтянул Яо поглубже на кровать, позволяя забраться туда с ногами. Теперь-то понятно, что его дернуло в такую рань. В морге хорошо не заночуешь. Сам Иван Иваныч нынче не спал. Дремал от силы минут тридцать за всю ночь - и то, что-то неясное то и дело дергало его, заставляя раз за разом открывать сухие глаза и смотреть в белый потолок, который тут же покрывался цветными неприятными мошками. Какой же идиот делает больничные потолки белыми... В утренней тени усталые глаза чувствовали себя еще хуже, еще больнее. Надо было попросить успокоительного у Франциска. Он бы дал. На глаза случайно попались рассыпанные фотографии. Да, кто бы ни пришел сюда сейчас, все бы нервно вздрогнули от эдакой икебаны всех видов крови на его одеяле. Он принялся осторожно стал их собирать. Черт, за теми, что за кроватью, придется хорошенько потянуться... Иван дернулся. Что-то отчетливо касалось его шеи. Шеи! Никто не... - У тебя температура, - сонно констатировал Яо и недовольно закряхтел, убирая руку из захвата Ивана, будто бы ничего и не произошло. Облегченно вздохнув, доктор запоздало хлопнул его по запястью. А если б сломал? Хватит с них за эту неделю неблагополучных травм. Уже, кажется, спящий Ван только отмахнулся, не уделив своему "наказанию" должного внимания и только поежился уютно. Каков же все-таки наглец! - Просил же не делать так, - доктор постарался как можно быстрее достать фотографии, не спуская с Яо недовольного нервного взгляда. В его голосе звучало всеобъемлющее нервное недовольство, даже раздражение. - Ты подаешь людям плохой пример! - Ха-ха, все-таки боишься ты этих личинок, да? Другие просто не посмеют, - фыркнул сквозь сон доставщик. Доктор только недовольно скривился. Как только все до единой фотографии оказались у него в руках, Яо, приоткрыв один глаз, тут же выхватил их, едва не рассыпав снова. На возмущенное шипение Ивана тот только нагло запрятал их в карман. - Не надо бы тебе это сейчас смотреть, - заявил он довольно беспардонно и снова свернулся калачиком, стараясь бороться со сном. А тот, кажется, после небольшого отступления, теперь с новой силой надавливал на веки и щедро поливал ресницы клеем. Иван тяжело вздохнул. Перед внутренним взором снова, будто наяву, встала эта комната - в которой он жил с начала жизни и в которой навсегда произошло убийство. - Не надо бы. А я смотрю. Надо же все-таки понять, что там творится у нее в голове, - и он с силой почесал затылок, будто говорил именно о своей непутевой башке. - Как мне все это объяснить полиции? Просто как? Я не понимаю. Некоторое время стояло тягучее молчание. Яо мирно сопел у края кровати, уютно поджав ноги. Утренние тени ласково гуляли по комнате. Ласковый свет изредка мягко озарял бледно-розовые стены, крался по постельному белью, стараясь задеть красную толстовку, путался во взъерошенных белых волосах, шелестел по полу, кокетливо примеряя чужие тапочки. Иван с блуждающей по лицу мягкой и слегка завистливой улыбкой глядел на сопящего друга, прикидывая, достаточно ли тому тепло и не нужно ли его чем-то накрыть. Покрывалом там. Тот внезапно сонно мотнул головой, будто что-то вспоминая. - Кстати, насчет полиции, - лицо его неприязненно сморщилось. - Франциск хочет вызвать из-за этого нападения. - Какого нападения? На меня, что ли? - Иван усмехнулся. - Он бы еще пропавшую ручку со следователями искал. Но Яо, кажется, шутку не оценил. Даже проснулся. Поднялся на локте и внимательно взглянул сощуренными глазами на совершенно несерьезного доктора. - Вань. Это было серьезное нападение, ты чуть не умер, но... Отговори его. Полиция мне ни к чему, понимаешь? - произнес он без тени улыбки. Но получил только беспечную отмашку. - Ну, а что они тебе сейчас сделают, Яо? Ты же давно не... ну, ты понимаешь. - Все равно. Лучше перестраховаться. Он вообще сказал мне, что если у полиции хоть малейшие подозрения появятся насчет моей невинности в чем бы то ни было - он сделает все, чтобы отослать меня подальше отсюда. Иван только недоверчиво хмыкнул. Франциск? Да он же божий одуванчик! Он никогда бы такого не сказал, он и мухи не обидит. После некоторого молчания - в течение которого Яо внимательно рассматривал выражения лица доктора - доставщик что-то прошипел недовольно и снова закрыл глаза, подставляя лучам солнца свое заспанное лицо. - Ты слишком ему доверяешь, - протянул он с легко различимой обидой в голосе. - Где-то я это уже слышал, - буркнул Иван в ответ. Снова повисла тишина. Им обоим было известно, что Ваня найдет способ договориться со своим коллегой и никакая полиция не явится сюда. Нападение, по мнению доктора, было не более чем несчастным случаем - и Яо поспорил бы с ним, приведя все доводы, если бы хотел взволновать его и оставить без сна не только на сегодняшний день, но и на пару следующих ночей. Иван Иваныч все-таки считал, что он не сахарный - Яо, глядя на него сейчас, поспорил бы, если бы хотел обидеть. Бледная кожа, чернеющие круги под глазами, беспокойный сухой красноватый взгляд. Одно прикосновение - и рассыплется. А еще Яо не нужна была полиция. Совсем не нужна. Он сам разберется с этим нападением. Даже если придется подключать этого несчастного разгильдяя Франциска, который в последнее время и двух мыслей связать вместе не может. Уж тут-то он палки в колеса ставить не будет! - Личинки. - Что? - Иван непонятливо посмотрел на товарища - тот, будто бы ни в чем не бывало, зарылся головой в капюшон и прикрыл глаза. - Это точно личинки. Нутром чую, - он скрипнул зубами. - Чую - а доказать не могу! - Понимаю тебя, - вздохнул Иван и снова замолк. Личинки то, личинки это... Яо очень злился на них, кажется. Надо будет потом и его отговаривать от сладкой мести - а то полицию все-таки придется вызывать. И Яо посадить. За убийство. Здесь даже чистосердечное не поможет, вообще ни капли. Яо же наркоман, да и к тому же... - Порфирий Петрович. - Чего? - Ну, действовать надо по методу Порфирия Петровича. Мол, вы и подложили этот проклятый карандаш, и будет лучше, если вы признаетесь. Ты что, не читал, что ли? - хмыкнул насмешливо Иван, за что получил несильный тычок. - Не смей меня этим попрекать. Я своего начитался, - вздохнул Ван и, уже глубоко проваливаясь в сон, прошептал что-то про ключи. Но доктор на больничной койке ничего уже не слушал. Он смотрел сухими неспящими глазами в бесконечное утреннее небо, на котором взошло все еще рыжее солнце - и чудовищно жалел, что не сможет выйти из палаты до начала рабочего дня. Главное, чтобы Яо их в асфальт не закатал раньше времени. А рабочий день тем временем начался с разбирательств. Серьезных. Озлобленный после вчерашнего просто на всех Франциск все еще не отчаялся найти виновных - поэтому, стоило медперсоналу переступить порог родной психбольницы, их построили по стеночке и в приказном порядке объявили, что сегодня каждый из них должен выкроить время в своем расписании и зайти к доктору Бонфуа, который намеревался вести какой-то чрезвычайно серьезный разговор. От этого освобождались только стоявшие, поджав хвосты, в самом конце строя Альфред и Мэттью - у них было алиби. Но это вовсе не значило, что у них на этот день планируется счастливая медовая жизнь, о нет! Они должны были заменять тех, кто ушел на серьезный разговор. Им запрещалось: ставить уколы, давать таблетки - вообще прикасаться к лекарствам - повышать голос на больных и предпринимать какие-то действия, которые не включают безопасный присмотр. Выходить в туалет - нельзя. Отвлекаться - нельзя. Ничего нельзя, кроме того, чтобы сидеть тише воды и ниже травы, в оба глаза следить за больными и докладываться при любом непонятном происшествии пришедшим с допроса медикам. Ох-хо, придется побегать! Только теперь вполне официально и по обычным палатам. Просто замечательно. Были бы они на десяток лет постарше, до этой ночи им бы не дожить. До тихого часа им нельзя было оставаться совсем одним в палатах, с ними всегда сидел второй санитар, который, в случае чего, мог помочь, подсказать. Со всеми проблемами - к нему. Но потом, как только они отобедали, Франциск вдруг объявил со злобой, что он отчаянно не успевает и придется опрашивать сразу по двое. Поэтому во время тихого часа они оказывались в палате совершенно одни. Ну, без санитаров. Больные-то конечно были там, как всегда, куда ж они денутся. Первые шесть палат прошли практически безболезненно. Там все спали, изредка поднимаясь по каким-то нуждам. А вот в седьмой было кое-что интересное. Там сидел Петр. Тот, утренний студентик. Он сидел, откинувшись на спинку кровати и закутавшись в плед. На коленях его лежала раскрытая книга. Солнечные лучи радостно скакали по его задумчивому лицу с невероятно сосредоточенными темными глазами, ветерок ласково ерошил темные волосы, и если бы здесь был художник, он бы смог по достоинству оценить эту теплую светлую картину в лучах мягкого солнца, струящегося сквозь свежую душистую листву. В свете окна и в окружении спящих больных он дарил удивительное спокойствие и умиротворение и был похож на ангела, прилегшего отдохнуть среди мирных людей. Его правильный юный профиль даже, кажется, светился в лучах солнца, темные волосы кудрями обрамляли спокойное и просветленное лицо. Больной был совсем поглощен чтением и сейчас даже отдаленно не напоминал того нервного дрожащего студентика, которого они встретили вчера утром. Не ловил невидимых мышей, не спорил с кем-то несуществующим до хрипоты. Сидел и тихо перелистывал страницы, гуляя взглядом по строкам. - Еще слишком рано для уколов, сестра, - произнес он с мягкой улыбкой, не отрываясь от книги, стоило двери тихо щелкнуть. - Или вы пришли уложить меня? Братья переглянулись в некотором смятении. - Ну технически, - смущенно пробормотал Мэттью, неловко переступая с ноги на ногу, - это входит в наше задание... С лица Петра сползла радостная улыбка, превратившись в вежливую с ласковыми тонами. Дочитав до конца строки, он поднял на них темные бархатистые глаза. - Ах, это вы... - пробормотал он, перелистывая страницу. Щеки его покраснели. - Я извиняюсь, а вы... - Он Альфред, я Мэттью, - подсказал покорно Мэтт, подходя ближе и усаживаясь на стул подле койки. - Точно-точно, Ал и Мэтт, - улыбнулся студент. - Как поживает Артур, которого вы так испугались в нашу предыдущую встречу? Братья почти синхронно перемигнулись и прыснули. Да, пожалуй, получше прочих! Маленький и злобный невольный участник любовного романчика для девочек. - Спасибо, ничего себе так он себя чувствует, - ответил Альфред, усаживаясь на кровать у ног больного. - А вы, кажется, ждали кого-то другого? - Не буду отрицать, - зардевшийся Петр усмехнулся и, приладив закладку, закрыл книгу, а потом откинулся на подушку. В глубоких таинственных глазах его блеснула какая-то теплая искра. - Она обычно приходила примерно в это время. Я ждал. И какими же судьбами вы здесь?.. Напрягшись, Мэттью с волнением взглянул на Альфреда. Надо ли вообще отвечать? Не будет ли хуже? Студент, увидев это, только вздохнул и покачал головой. - Я принял лекарства утром, не беспокойтесь. Вроде ничего не должно произойти. - Вы уверены? - Ал вмиг помрачнел, вспомнив, как из раны доктора торчал карандаш. Мало ли на что они способны в состоянии нервного напряжения! - Я думал, что таблетки только в овощей превращают. - Ага, а от новостей мы тут же начинаем неистово паниковать, резать себе вены и бросаться на всех подряд, - фыркнул студент. Мэтт не успел наступить брату на ногу - но, судя по всему, его разочарование и зло отразилось на лице, потому что, едва взглянув на него, Петр мягко рассмеялся, прикрывая глаза руками. - Прошу прощения, не хотел вас так разозлить. Ну, вы правы, но только отчасти, - он потер лоб со вздохом и продолжил беззаботно, будто речь шла о погоде. - Но здесь нет повода для беспокойства, мои лекарства, конечно, сильные, но не настолько. Я болен на голову, но все еще не идиот - и не овощ, как видите. Альфред закусил губу. Черт бы побрал эту неспособность думать, прежде чем сказать! Ну конечно, обычно в такие моменты его придерживал за поводья Мэттью. Когда не бросал их. - Да не беспокойтесь, мы здесь, - Петр обвел рукой комнату, - большей частью уже привыкшие. Живем потихоньку, от приступа к приступу. Смирились. Не первый же день, да и не последний. Всю жизнь так... - он вздохнул. А потом перевел тему, как ни в чем не бывало. - Так что там случилось-то? Они снова переглянулись. Пожалуй, за эту неделю они научатся общаться телепатически, только переглядываясь изредка! - Там доктор... ну, гробовщик ваш, Иван Иваныч, поранился. - Поранился сам или... - Петр внимательно поглядел на Мэтта. В его темных проницательных глазах искрился ум, пораженный тяжкой проказой. - Или, - кивнул Мэттью, не сводя с него напряженного взгляда. Тот, впрочем, не обратил на это особенного внимания. Он задумчиво потер подбородок, глядя куда-то вниз. - Случайно? - спросил он тихо. - Никто не знает, кроме этого... - но тут Мэттью уж успел вовремя стукнуть его ногой под кроватью. Петр, если и заметил это быстрое движение, то виду не подал. - И куда, если не секрет? - Ну, - Альфред постучал себя чуть выше ключицы, - вот сюда или где-то здесь... Да там нам не особо видно было. Врачей набежало - мама не горюй! Но вроде карандаш-то отсюда торчал? Да, Мэтт? Тот только пожал плечами. Петр задумчиво тронул у себя то место, куда показал Альфред, а затем провел рукой чуть выше, до шеи. Потом зачем-то дернул плечами, словно сгоняя с себя свое же прикосновение. - Опасно, - протянул он. - Странно, что не умер... Значит, это из "специального", - заключил он уже увереннее. - С чего вы взяли? - Мэттью озабоченно свел брови. - Да, видите ли, каждый из них в свое время что-то сделал подобное. Ну, вы понимаете. Многие точно знают, куда лучше всего бить. И как туда вообще попал... - на этом моменте он вдруг замер и медленно подозрительно поднял глаза на них, - ...карандаш? Альфред нервно сглотнул и улыбнулся, стараясь скрыть свои дрожащие руки, а Мэттью только опустил глаза, ужасно покраснев от страха. Ну да, как же еще. - Я ничего не скажу, не беспокойтесь, - слова его зазвенели сталью на секунду, а в глазах отразилось взволнованное осуждение. Но в следующий момент он опустил голову устало и что есть сил взъерошил волосы на голове. - Да и никто всерьез не воспримет, сами понимаете... и все-таки. Как вас вообще взяли? - его голос, который, как предполагалось, был строгим и назидающим, вдруг немного дрогнул - взглянув на его лицо, они увидели, как его взгляд расфокусировался и остановился на чем-то позади них. Это пошли галлюцинации? - Ну, это долгая и неинтересная история про Артура, - хмыкнул Альфред, внимательно следя за больным. - ...и двух раздолбаев, которые не хотели сдавать экзамены, - закончил Мэттью с улыбкой. - Только, пожалуйста, не рассказывайте никому! Нам хватает ежедневных нагоняев от доктора, не хватало еще, чтобы нас и другие по этому поводу тюкали. Петр тоже улыбнулся ему, глядя куда-то на стену позади них с осторожностью, готовый бежать в любую минуту. Потом он оглянулся на дверь, будто ожидая того момента, когда она распахнется и впустит сюда "сестру", которая вколет лекарство. - Ну, нагоняи доктора - святое. И как же вам это удалось? - напряженно продолжил он, а затем нервно встрепенулся и вставил совсем некстати. - Может, пройдемся? - Что? Зачем? - Альфред даже обернулся посмотреть. Но нет, на стене ничего не было. - Никто не узнает. Не беспокойтесь, - улыбка Петра постепенно становилась все более нервной. - Ну, вы понимаете, сумасшедшие бывают эксцентричны... Пройдемся. Он решительно откинул одеяло и отложил книгу на тумбочку. Было видно, что он отчетливо понимал - он не сможет сбежать от того видения на стене. Он знал и боялся этого. Но, возможно, небольшая прогулка на время отсрочит прием лекарств? - Подождите, но если что-то случится? - Мэттью обеспокоенно поднялся. - Ну, а если что-то случится - вы же сильные ребята, - хмыкнул с горчинкой Петр. - Скрутите меня и отведете в палату. Я в такие периоды невменяемый. Всяко лучше, чем это случится здесь, среди других. Давайте, - он поднялся и потер руки, - есть ли в больнице места, которые вы хотели бы посетить за время нашего небольшого променада? Кроме "специального", конечно. Альфред с надеждой взглянул на Мэттью - тот только пожал плечами. - Да есть тут одно место, если вы его знаете, - он немного замялся. - Архив, вы знаете где он? Больной внезапно замер. Братья уже начали волноваться, но он, вместо того, чтобы "неистово паниковать, резать себе вены и бросаться на всех подряд" тихо рассмеялся, прикрывая рот рукой. - Вы хотели что-то спрятать? Архив-то здесь недалеко, там ваши журналы для взрослых вообще никогда не найдут. - Да с чего вы... Но Мэттью одернул его. Такое объяснение его вполне устраивало, не надо было распространяться о подробностях. Ну и, конечно, Петр был сейчас свято уверен в своей правоте. И да: он начинал нервничать, с ним сейчас не стоило спорить. - О, нет, можешь не отпираться, мальчик, - студент расправил плечи и надел тапочки. - Почти все здешние ребята вашего возраста держат у себя парочку - будет очень забавно, если кто-то из докторов их все-таки найдет... Да и у нас у самих, взрослых, там достаточно заначек - кто-то прячет сухари с ужина, кто-то - фрукты, если родственники приносят, одна девчонка там даже стихи свои собирала, лишь бы доктору не показывать! Правда, забывается практически мгновенно - но все же, тайник неплохой. Ладно уж, покажу. Пойдемте. Они вышли из палаты крадучись, но, что удивительно, никого не встретили. Хотя нет, неудивительно. Сегодня все ходили пришибленные и старались носу из палат не казать. От врачей до уборщицы. Последняя передвигалась перебежками и горестно вздыхала каждый раз, когда одна палата заканчивалась и надо было переходить в другую - бедная, запуганная женщина. В этом коридоре тоже никого пока не наблюдалось, поэтому вся троица, возглавляемая Петром, потихоньку двинулась куда-то в недра больницы. Когда они подходили к поворотам, то в первую очередь выглядывали из-за угла, удостоверяясь, что уборщица уже закрыла дверь в очередную палату и там больше никого нет. Братья между тем прилежно запоминали дорогу. Нужно пробраться в этот архив тут же, как только уляжется эта канитель. Если, конечно, уляжется... - Здесь недалеко, - шептал между тем Петр. Кажется, это нужно было не им для понимания того, где они находятся - но ему. Кажется, он хватался за каждое свое связанное разумное слово, будто за соломинку; глаза его, между тем, медленно скользили по стене, выслеживая что-то. - Тут повернуть налево и до конца, там напротив будет дверь уже в... - Что вы здесь делаете? - вдруг холодно прозвенел чей-то женский голос у них за спинами. - Как вы... Петя? Медленно, мучительно медленно поворачивались они к медсестре, стоявшей на другом конце коридора. Несколько минут Петр внимательно смотрел на нее. Их взгляды встретились - может быть, они как-то переговаривались между собой таким образом - ее изящные тонкие брови властно хмурились, он, кажется, совершенно не моргал. Никто не узнает. Лицо его вдруг изменилось. Он с явным страданием сморщился и, внезапно оскалившись, бросился куда-то вбок, на стену. Мэттью, явно не ожидавший этого выпада, едва успел подхватить его прежде, чем случилось столкновение. - Петр, вы чего? - спросил он ошарашенно, стараясь удержать вырывающегося больного. К нему практически тут же подоспел Ал, удерживая руки. Но Петр больше не отвечал. Он рвался и метался в их руках, изо всех сил стараясь выбраться, скулил и плакал, что-то шипел, извивался. Бешеный взгляд его все так же был прикован к этой медсестре. Та замерла. - Вот, значит, как? - прошептала она сквозь зубы и, сорвавшись вдруг, открыла ближайшую дверь и, нажав на какую-то кнопку, что-то быстро сказала в динамик. Примерно через минуту туда подоспело несколько санитаров. Едва завидев их, Петр бросился куда-то назад и тихонько завыл - только руки Альфреда удерживали его от того, чтобы сбежать за какими-то тенями своего сознания. Его довольно быстро отвели в палату. Глядя своими безумными глазами прямо в глаза этой строгой холодной медсестры, он принял свои лекарства, только изредка дергаясь, будто его кололи тысячи игл помимо докторской. - Стоит позвать доктора Бонфуа, - буркнул один из санитаров этой медсестре. - Это опасная ситуация, тут могут уволить или... Сама понимаешь. Доктор Брагинский просил сообщать о подобных вспышках в прошлый раз, а сейчас за него доктор Бонфуа, так, может, стоит... - Хорошо. Давайте его позовем, - она перевела взгляд на засыпающего больного и в ее глазах в этот момент читалось что-то вроде "что, доволен?", а затем снова обернулась на санитара. - Ты пойдешь? - Я только от него, - он невольно содрогнулся. - Выволочку устроил. Где был, что делал, не оставался ли позже положенного... Первый раз вижу его таким страшным, если честно, думаю, настроение для увольнения у него сейчас подходящее, да и главврач на месте... Сейчас вон тех очередь, пусть они и позовут. А ты пока готовься, он спрашивать будет. Почему да как... - Да поняла я, сделаем как-нибудь, - проронила она с какой-то усталой неосторожностью, глянув на Альфреда и Мэттью. Во взгляде ее читалась какая-то мысль - она что-то усиленно прикидывала в уме и изредка морщилась. И им это, естественно, не нравилось. Что она собирается сделать? Она хочет сдать их? Сказать, что это они его вывели из палаты туда, в коридор? Ох, дела принимают скверный оборот. Мэттью уже который раз за эту неделю пожалел, что он вообще связался с этим всем делом, что пошел с братом в один универ, попал в одну группу, повелся на халяву и далее, далее, далее, все по списку. У Альфреда была немного повреждена причинно-следственная связь, поэтому он просто не втыкал, почему они такие неудачливые - а значит, с отчаянием обдумывал, что делать дальше. Бежать? Подозрительно. Договориться? Они уже так договорились однажды! Что же, что же... Но что-то путное придумать он не успел - Франциск пришел довольно быстро. Аккуратный, в отглаженном халате - но зол, неимоверно зол. Его светлые волосы были непривычно собраны в высокий неаккуратный пучок, сделанный, кажется, в порыве какого-то чувства, глаза сверкали на всех сквозь очки хмуро и очень устало. - Как это случилось? - начал он с порога, холодно глядя прямо на медсестру. - В пересменок, - ответила она холодно. Доктор непонятливо нахмурил брови и медсестра сочла нужным пояснить. - Когда вы позвали тех, кто за ними присматривал. Я зашла за лекарствами и, видимо, немного опоздала. Вы знаете, Петр очень сильно привязан к лекарствам. - Вот как. Значит... - он многозначительно (многообещающе, черт побери!) перевел взгляд на замерших в ужасе братьев. Те уже готовы были читать все известные им молитвы. Теперь-то Артур будет убивать... Но помощь пришла, откуда не ждали. Медсестра внезапно абсолютно спокойно вышла вперед, перегородив собой их обоих. - Они же не знали, что в палате нет свободных кроватей, - даже как-то величественно произнесла она. - А вы и так здесь нагнали такого ужаса, что тут хочешь, не хочешь - все из рук сыпаться будет. На это удивленный доктор Бонфуа цыкнул что-то невразумительное. Ему было в новинку, чтобы к нему так относились и, конечно, очень неловко, что он сам в порыве своего гнева этого не заметил. - Как бы то ни было, - он, скрывая свое смущение и злую досаду на себя, развернулся на каблуках к выходу. - Постарайтесь, чтобы этого не происходило больше. И сообщайте мне. В следующий раз, если подобное повторится, придется увеличивать дозу. - Но тогда же... - Вот и постарайтесь, - перебил ее Франциск, особенно выделяя последнее слово, - чтобы такого больше не происходило. Когда за ним закрылась дверь в палату, все вздохнули с таким облегчением, как будто до этого вообще не дышали. Санитары, поглядывая на эту медсестру с уважением, поспешили откланяться - работы было еще хоть отбавляй. Она же, устало присев у кровати спящего беспробудным теплым сном Петра, только взъерошила его и без того непослушные волосы. - Идите уже, - сказала она спокойно. - Вас там, наверное, ищут. Или вам позвать сюда кого-нибудь? Но братья не сдвинулись с места. - Вы... зачем вы это сказали? - ахнул Мэттью. - Вы же соврали! - Этого же хотел Петя, у него свои мотивы, - меланхолично вздохнула медсестра. - Он первый начал вас выгораживать. И вполне осознанно, скажу я вам. Идиот. - С чего вы взяли? А если это и правда был приступ? Медсестра усмехнулась. Пальцы ее все так же ласково поглаживали Петины кудри. - Просто знаю. Видите ли... Да что тут говорить - он же даже кричать не стал. Помнил же, что тихий час, - она снова что-то прикинула в уме. - А еще - вы двое с ним справились. А в прошлый раз он во время приступа - вот, как раз недавно, утром - от шестерых оторвался. Так-то, мальчики, - сказала она и, поднявшись, вышла вон. Им оставалось молча смотреть на закрывшуюся дверь. - А ведь... выше доза - значит, ближе к "овощу"? - прошептал Мэттью. Альфред сглотнул и осторожно кивнул. - Значит, теперь нам обязательно нужно разобраться с этим делом... Хотя бы ради него. Не зря же он... В это же самое время Яо, улучив момент, когда работа на сегодня была приостановлена на "перекур", уже ожидал доктора Бонфуа в его кабинете. Он немного волновался, устало переминаясь с ноги на ногу - от того, о чем они сейчас будут говорить, зависит очень многое. Иван, лежа там, в палате, дрожащими руками указал ему на дверь и повелел не появляться пред ним без Франциска и этих шерочки с машерочкой. Похоже, сам он волновался еще больше. Ему сейчас предстояло сразу два дела: отговорить Франциска от вызова полиции и вывести Альфреда и Мэттью (так, кажется, зовут этого второго?) на чистую воду. Также доктор взял с Яо честное слово, что он не станет торопить события и как-либо вредить братьям - нет, не так - он вообще не будет вредить братьям, вне зависимости от того, виноваты они или нет. И Яо, скрипя зубами от злости, только покорно опустил голову и поплелся к этому Франциску. Тот драл сегодня всех, как сидоровых коз. Ван даже втайне радовался, что в свое время не окончил медицинский, чтобы попасть сюда. Кошмар. Стоило просто посмотреть на лица этих бедных... Щелкнул замок. Ну, собственно, вспомнишь солнце - вот и лучик. - Что ты здесь делаешь, Яо? - холодно произнес доктор Бонфуа, закрывая за собой дверь и, минуя его, начал разбираться с бумагами на столе. - У меня не так много времени, чтобы тратить его на тебя. Доставщик глубоко вдохнул. - Тебя там Ваня ищет. Руки Франциска после этих слов замерли, роняя листы. Ресницы его как-то по-детски дрогнули. Он медленно поднял на Яо сверкающие глаза и приподнял брови с гадкой презрительной насмешкой, дернув нервно уголком губ. - А, все-таки его величество соизволит снизойти до разговора? - съязвил он. - Неужели со мной? С простым смертным? Ну да, кто сказал, что это будет легко. - Да, - кивнул Ван, гася внутри нарастающее раздражение. - Он говорит, что хочет сказать что-то важное, и ему нужен... Вдруг разозленный до глубины души доктор Бонфуа ощутимо стукнул кулаком по столу. Из его груди против его воли вырвался обиженный сердитый вздох. Ван машинально отступил к двери, мельком оглядывая пути отступления. - То есть ты думаешь, что после этой его полусумасшедшей выходки я просто возьму и побегу к нему, как песик? Что он так запросто может оттолкнуть меня, натравить тебя, бешеную собаку, а потом просто поманить пальчиком? Так, да? - свирепо прошипел он. - Да какого же вы оба мнения обо мне?! Да пошли вы оба!.. Он, кажется, собирался много чего ему сказать, но, оглянувшись, только безобидно чертыхнулся. Все-таки кабинет. Причем рабочий - дурные ругательства будут здесь совсем святотатственными. И все же эта его длинная тирада дала Яо достаточно времени для того, чтобы подумать и быстро сформулировать ответ, так что, когда в комнате установилась тишина, он уже был готов. Немного наклонив голову, он опустил взгляд, всем своим видом изображая молчаливую покорность. - Извини, пожалуйста. Он твой друг, Франциск, я понимаю, - начал он осторожно, вполне успешно стараясь игнорировать слова про "натравить". - Но сейчас он пациент. И довериться достаточно хорошо может только тебе, понимаешь? Кажется, доктор Бонфуа собирался сказать что-то колкое - но только, чуть погодя, потер устало переносицу под аккуратными круглыми очками и, сняв, отложил их на стол. Медленно просмотрел бумаги беглым взглядом, мало что увидел. А потом, оправив безнадежно волосы, вышел из-за стола и двинулся к двери. Конечно, он осознавал, что Ваня был не в себе. Он даже в глубине души знал, что и Яо тот к себе не подпускает достаточно близко, и, если честно, не очень понимал, почему этот вечно вспыльчивый Ван относится к этому так просто, будто это его и вовсе не заботит. Потому что все это было обидно. Чудовищно обидно. Разве они не провели вместе почти полжизни? Разве они не работали вместе? Разве не учились? Разве не жили? - Какой-то ты стал покорненький, Яо, - произнес он наконец. - Даже противно. Пойдем. Действительно. Работа не ждет.