На пороге

— Просыпайтесь, Николай Васильевич, раствор был слабеньким. Голова не болит? Перед глазами всё расплывается, но явственно видно алое пятно совсем рядом. А уж голос ни с чем другим не перепутать. — Яков Петрович… Что вы со мной сделали? — Всего лишь ненадолго усыпил, голубчик. После всего, что произошло, я подумал, что добровольно вы со мной никуда не пойдете. Поэтому пришлось ненадолго вывести вас из строя, вы уж простите. Голова скоро пройдет, вы спали-то всего два часа. Как раз всю дорогу. — Дорогу? — Николай с трудом принимает сидячее положение и наконец оглядывается, хотя любое движение головой вызывает у него неизменный приступ тошноты. Незнакомая спальня, с первого взгляда кажущаяся давно не использованной. Вся мебель, кроме, собственно, кровати, на которой Гоголь и обнаруживает себя, оказывается накрытой белой тканью от пыли. — Где я? — В безопасности, голубчик, в полной безопасности. Мне пришлось увезти вас из Петербурга ненадолго. Пока проблема не решится. — Какая проблема? Что… что вы себе вообще позволяете?! И как вы вообще посмели так со мной поступить?! Я вам что, вещь? — Николай рывком поднимается с постели, бросая на Гуро неприязненные взгляды. Яков Петрович, напротив, спокоен и сдержан, смотрит на бывшего своего писаря с дружелюбной улыбкой. — Я вам все объясню, если вы успокоитесь и присядете. Голова наверно еще кружится, не так ли? Словно в подтверждение его слов Николай пошатывается, но успевает схватиться рукой за резной столбик кровати, удерживающий тяжелый бархатный полог. Яков Петрович провожает его взглядом на постели, сам поудобнее перехватывает знакомую птичью трость и садится в небольшое кресло рядом с кроватью. — Приношу свои извинения, Николай Васильевич. Дело в том, что совсем недавно я узнал о готовящемся на вас покушении и вовремя предотвратил его, когда увёз вас из города. — К-какое покушение? О чем вы вообще говорите? — Гоголь щурится от внезапной резкой боли в виске, со стоном обхватывает ладонями голову и несколько минут сидит неподвижно. Когда боль становится терпимее, он открывает слезящиеся глаза и смотрит на Якова Петровича, терпеливо ждущего возможности продолжить свой рассказ. — Дело в том, что пару недель назад наше общество, о деятельности которого я успел вас просветить в Диканьке, арестовало некую ведьму. Вот именно от неё, не сразу, но я услышал о Тёмном, который вскоре, цитирую: «Займет место возле престола госпожи». Больше от нее нам не удалось ничего добиться, зато получилось узнать у другой. По ее словам, некто очень могущественный среди таких вот колдунов, ведьм и прочей нечисти, повелел найти и привести к нему Тёмного, человека, наделенного особым даром общаться с Навьим миром. Стало быть, вас, любезный Николай Васильевич. Ведь вы Тёмный, как мы оба хорошо с вами знаем, — заканчивает рассказ Яков Петрович и слегка склоняет голову набок, пристально разглядывая бледное лицо собеседника, — я не из тех, кто полагается только на слова, поэтому за вами была приставлена слежка. И знаете, за последние четыре дня на вас действительно могли напасть два раза. После этого я понял, что тянуть больше нельзя, и из города вас нужно увозить. Поэтому вашей охране было поручено усыпить вас и доставить к моему дому, а потом мы покинули Петербург. Я привез вас в свое старое фамильное поместье. Несколько минут Николай молча смотрит в лицо Якова Петровича, а потом уверенно произносит: — Вы лжёте. Гуро слегка приподнимает брови, но продолжает вежливо улыбаться. — Почему вы так в этом уверены, любезный Николай Васильевич? — Потому что вы лгали мне с самого начала. Вы меня использовали. Вы мной манипулировали. А сейчас вы организовали мое похищение и лжете мне снова. Я вам больше не верю. И я возвращаюсь обратно в Петербург. Николай снова поднимается и решительным шагом пересекает спальню, однако едва его пальцы обхватывают ручку двери, Гоголь отчетливо слышит щелчок возводимого курка. — Еще один шаг, Николай Васильевич, и я вынужден буду выстрелить. Не вынуждайте меня делать из вас калеку. Вы никуда не пойдете. Писатель медленно поворачивается и смотрит на бывшего начальника с откровенной ненавистью: — Так стреляйте. И последнее, что вы обо мне запомните, будут мои слова о том, что я был прав и вы лжец. Гуро делает несколько шагов к нему, смотрит спокойно, но дуло его револьвера не опускается. — Я надеюсь, что за то время, пока мы здесь, вы измените обо мне мнение. А пока я прошу вас: отойдите от двери. Пожалуйста. Николай с минуту продолжает сверлить Гуро взглядом, но потом все же возвращается к креслу, из которого недавно встал Яков Петрович. — Спасибо, голубчик. А теперь давайте сразу договоримся, чтобы избежать трудностей в дальнейшем: вы делаете все, что я вам скажу, поскольку речь идет о вашей жизни. Не совершайте глупости, о которых впоследствии можете пожалеть. С этими словами Яков Петрович опускает револьвер, подходит к двери и оборачивается: — Я надеюсь на ваше благоразумие, Николай Васильевич. Потому что я действительно не хочу причинить вам боль, — и с этими словами он выходит. Гоголь отчетливо слышит, как дважды поворачивается в замочной скважине ключ, и в изнеможении опускается в кресло. Чтобы там не говорил Гуро о покушении, он сам сейчас тюремщик. А Николай в плену. Несколько часов в полном одиночестве Николай тщетно пытается провести с пользой, а именно пытаться выбраться из запертой комнаты. Но дверь закономерно не поддается его усилиям, а окно, хоть и отворяется, демонстрирует картину столь печальную, что Гоголю остается только разве что звать на помощь во всё горло. Комната, в которой его заперли, оказывается ни где-нибудь, а на третьем этаже. Начинающиеся прямо за окном поля намекают на отсутствие даже гипотетических спасителей. На четвертом часу за связыванием простыни и пододеяльника его застает Гуро с небольшим подносом, на котором стоит графин с водой и стакан, несколько минут молча созерцает увиденное, а потом весело смеется. Николай бросает на него уничижительный взгляд, а Яков Петрович разводит руками: — Простите, голубчик, просто вы уж слишком хорошо мне напомнили некоторое давнее событие из моей юности. Мне в ваши годы случалось убегать из дома по постельному белью. Но, уверяю вас, это длины вам до земли не хватит, так что просто оставьте эту глупую затею. У меня нет ни малейшего желания держать вас все время взаперти. Просто поймите меня, и мы сможем договориться. — Договориться? С вами? — на лице Николая написано такое презрение, что Гуро усмехается краем губ. Просто в этот раз не получится. Значит, если по-хорошему гость не понимает, будет по-плохому. — Николай Васильевич, поверьте, результатом ваших трудов станет сломанная нога, а не шея, если повезет, поверьте. Давайте мы сейчас обсудим все, что вас беспокоит, вы выскажете мне все что пожелаете нужным. У вас на лбу прямо-таки написано, какие чувства вас сейчас обуревают. — Вы действительно хотите услышать? Что ж, прекрасно, — Николай отбрасывает скомканные тряпки и поднимается с пола. Глаза его горят таким негодованием, а сжатые кулаки выдают такое напряжение, что Яков Петрович инстинктивно понимает — Гоголь сейчас выскажет всё, что думает о бывшем начальстве. — Вы взяли меня в Диканьку с одной целью — наживка! Вы все время лгали мне, использовали меня, заставили поверить, что погибли, чтобы ловить убийцу на живца! Я верил вам, я восхищался вами, я был готов идти за вами куда угодно, но вам ничего этого было не нужно! Вы заняты только собой, своим Орденом, своей карьерой, вам не нужны простые человеческие чувства! Вы ничего не можете чувствовать — ни любви, ни дружбы, ни привязанности! У вас нет сердца, оно давным-давно высохло! Уж лучше бы вы сгорели в том сарае, по крайней мере, я бы не знал, что вы за человек! — под конец Николай срывается на крик и резко умолкает, закашлявшись и отворачиваясь от Гуро. Яков Петрович наливает воду в стакан и подходит к Николаю, осторожно кладет ладонь на вздрагивающее плечо: — Выпейте воды, Николай Васильевич. Надеюсь, вам хоть немного стало легче после вашей эмоциональной вспышки? Если нет, тогда предлагаю передохнуть и продолжить. Не стоит держать в себе негативные эмоции, лучше выплеснуть их, особенно на того, кто этого заслуживает. Николай с трудом берет дрожащими пальцами стакан и делает несколько глотков, потом совершенно не аристократично вытирает рот рукавом. — Присядьте, — мягко предлагает Гуро, осторожно подводя юношу к кровати, — раз уж начали с того, что я вас якобы взял как наживку, позвольте заметить, что это вы напросились ехать со мной. Я всего лишь зашел к вам перед отъездом. — Вы мною манипулировали с самого начала! — огрызается Николай, что совершенно на него не похоже. — Да, прямо с первой встречи, — усмехается Яков Петрович, — встал с утра и подумал: дай-ка поманипулирую одним странным припадочным писарем, все равно идти в дом Аташинской. — Издеваетесь? — мрачно уточняет Гоголь. — Если только слегка, — улыбается следователь и миролюбиво накрывает своей ладонью еще сжатые в кулак пальцы Николая, — голубчик, вы не представляете, как удачно сложились обстоятельства в Диканьке, что вы поехали со мной и оказались именно тем, кто вы есть! Тут уж грех не воспользоваться. Да и к тому же, с вами ничего не случилось бы, я все время был поблизости. У меня не было и нет цели вас убить. Совсем даже наоборот, вы чрезвычайно ценны для государства. И для меня. Николай поднимает хмурое лицо, неверяще смотрит в лицо следователю и качает головой: — Вам больше не удастся обмануть меня своей якобы симпатией. Теперь я действительно знаю, на что вы способны! — О, нет, — Гуро поднимается на ноги, несколько минут пристально смотрит на Николая и уже другим, жестким тоном добавляет: — к счастью, вы ничего не знаете о том, на что я по-настоящему способен!