На пороге

Николай спит беспокойно. Он видит перед собой широкое пустое поле, а с неба падает тяжелыми хлопьями то ли снег, то ли пепел. На самом дальнем конце он видит цель своего пути — темная, закутанная в длинный плащ фигура. Николай с трудом вытаскивает ноги из грязной жижи, которой покрыта вся земля, и идет медленно, напрягая все силы. — Тёмный… Тёмный… Николай старается отмахнуться от этого пронизывающего его до самого нутра голоса — пустого, металлического, безжизненного. Зачем он идет туда? Кто та фигура на другом конце поля? Почему она всё время является к нему? Николай смутно уверен, что раньше встречался с ней. Это женщина, но ни ее лица, ни имени он так и не знает. Но от этой странной фигуры исходит мертвенный холод. — Ты на перепутье. Вся твоя жизнь — это огромное черное поле, по которому ты идешь с таким трудом. — Кто вы? — перекрикивая порывы ветра, кричит Николай, — что вам от меня нужно? — Ты, Тёмный. Ты нужен. И я тебе нужна, — фигура не шевелится вдалеке, но голос звучит словно бы над ухом. Николай резко останавливается и, прикрывая глаза ладонью от ветра, силится разглядеть еще что-то помимо пугающего его темного силуэта. В тот же миг мир словно переворачивается с ног на голову, и Николай подскакивает на собственной постели, тяжело дыша. Голос и вой ветра всё еще звучат у него в голове, но рядом никого нет. Гоголь с трудом выпутывается из одеяла, поднимается на ноги и подходит к окну, из которого льётся лунный свет. Что-то неумолимое и едва ощутимое касается края его сознания, словно кто-то смотрит на тебя, но ты не видишь кто. Это пугает. Николай направляется к двери, берется за дверную ручку и несколько раз сильно нажимает на нее, но дверь предсказуемо закрыта на ключ. Постучаться? Позвать Якова Петровича? О да, этому он будет только рад. Но всё же слова Гуро о том, что кто-то ищет Николая, никак не выходят у него из головы. И что значит «займет место возле престола госпожи»? Кому он опять понадобился? Быть жертвенным ягненком Николаю уже смертельно надоело. За окном гудит и завывает ветер, по полу тянется холод, и Николай возвращается обратно в теплую кровать, старательно укрывается одеялом и долго лежит в темноте. Сон не идет, а в груди неприятно колет смутная тревога. Утро встречает его головной болью и красными от недосыпа глазами. Николай, как сомнамбула, одевается и садится к окну, силясь побороть очередной зевок. — С добрым утром, голубчик, — раздается с порога отвратительно-бодрый голос Гуро, и следователь заходит в комнату, — не желаете ли позавтракать? — Странно, что не в постель принесли, — язвит Николай, не оглядываясь. В ответ доносится негромкий снисходительный смешок. — Будет вам, Николай Васильевич, я не враг вам. Да, с доверием у нас пока беда, но это не повод так расстраиваться. Спускайтесь вниз. — А я думал, вы меня постоянно взаперти держать будете, — огрызается Гоголь. — Могу, конечно, — Яков Петрович подходит ближе и останавливается напротив, пристально разглядывает усталое бледное лицо бывшего писаря, — но зачем всё усложнять? Я надеюсь на ваше благоразумие. Можем даже погулять, здесь прекрасное озеро неподалеку, вам понравится. — Не старайтесь, я уже сказал всё, что про вас думаю, и менять свое отношение не собираюсь, — Николай отворачивается к окну и хмурится: висок прострелило болью. — Что-то вы чересчур бледны, голубчик, неужели плохо спали? — по-прежнему дружелюбно интересуется Гуро. — Да, представьте себе, пленники обычно не сильно-то наслаждаются своей тюрьмой. — Вы не пленник, — терпеливо поясняет следователь, — вы сами это поймете, как только перестанете смотреть на меня как на врага. — Вы и есть мой враг. Человек, который сказал, что может отравить, утопить меня, как ему больше захочется, — чеканит Николай и вскидывает на Гуро гневные глаза, — я не хочу вас видеть. Уже лучше бы действительно дали бы умереть на виселице. Яков Петрович резко меняется в лице. Он наклоняется, обхватывает плечи Николая сильными, словно когти, пальцами и сжимает их: — Можете думать, как вам угодно. Но вы и понятия не имеете, насколько огромную ценность представляете. Не только ваш дар, вы сами. Однако вам так нравится образ жертвы, что для этого сами полезете в пасть льва? Что ж, прекрасно. Лелейте свою беспомощность, отталкивайте друзей, которые хотят и могут вам помочь, делайте всё, чтобы умереть во цвете лет, так ничего о себе толком и не узнав. Николай сжимает зубы, морщится от боли — кажется, теперь на плечах точно останутся синяки. — Отпустите, мне больно! — А на костре вам не было больно? Когда пламя подбиралось к вашим ногам?! А стоя на шатком пне и зная, что вот-вот сломаете себе шею? А когда меч вонзается в живот? Не больно, Николай Васильевич? — в черных глазах Гуро Николай видит тщательно сдерживаемое бешенство. — Что же вы предлагаете? — шипит Николай, судорожно пытаясь оттолкнуть Гуро, сбросить с себя его руки, — довериться вам? Что-то мелькает на мгновение и тут же исчезает в темных глазах. Яков Петрович резко ослабляет хватку и отступает на шаг назад: — Хотя бы не мешать. Николай усмехается, но ничего не отвечает на такую просьбу. Яков Петрович обходит комнату, возвращается к двери, у порога останавливается и мягко напоминает: — Завтрак остынет, Николай Васильевич, а второй раз его никто греть не будет. Поторопитесь. После его ухода Николай сидит некоторое время в полной тишине, потом поднимается на ноги и подходит к висящему на стене зеркалу, пристально оглядывает своё усталое лицо. Делать нечего, упорствовать сейчас — значит, навредить самому себе. И Гоголь спускается на завтрак. Столовая в доме оказывается большой, светлой, уютной комнатой. Яков Петрович сидит во главе небольшого, но крепкого деревянного стола с изящными резными ножками. На столе хлеб, кофейник, вазочка с вареньем, отваренные яйца, пирог. Не обошлось и без любимого следователем винограда. Кажется, из Петербурга Гуро привез и своего повара. — Присаживайтесь, Николай Васильевич. Как видите, голодом вас морить никто не собирается. Николай садится на противоположном конце стола, подальше от Гуро. Завтрак действительно выглядит аппетитно, но как знать, что именно туда может быть подмешено? Яков Петрович некоторое время наблюдает за юношей, усмехаясь про себя, но в конце концов сжаливается и первым приступает к трапезе, благо аппетит уже успел проснуться. — Так что насчет прогулки, голубчик? Нет, если вы хотите, можете сидеть в своей комнате, я вам и слова не скажу. Но места здесь действительно живописные, может, подумаете? Николай делает глоток действительного вкусного кофе, и смотрит на Якова Петровича недоверчиво и хмуро. Через полчаса они вдвоем выходят из дома, и едва приметной тропинкой Яков Петрович ведет его вглубь леса. — А вы не хотели со мной идти, — посмеивается Яков Петрович, разглядывая точеный профиль Николая и его по-прежнему нахмуренные брови, словно Гоголь ждет в любую минуту какого-нибудь подвоха. Но они благополучно добираются до большого, покрытого ряской, отливающего зеленью озера. — Помню, в детстве часто убегал сюда летом купаться, — как будто бы про себя замечает Яков Петрович. Николай замирает позади него, напряженно всматриваясь в мутноватую воду, словно боится, что оттуда что-нибудь вылезет. — Взрослые тогда ругались, не разрешали сюда приходить. Мне лет десять наверно было, когда здесь крестьянский мальчик утонул. Хороший пловец, а вдруг ушел с головой под воду, тело его всплыло через несколько дней. Страшное было дело, — качает головой Гуро, — местные, естественно, начали всех уверять, что русалки утащили. Но причины естественные, могло ногу свести, или зацепился за что-нибудь. — Зачем вы мне это рассказываете? — глухим голосом спрашивает позади него Николай. — Да просто что-то вспомнилось. Или вы думаете, Николай Васильевич, что я всегда был таким, каким вы меня знаете? Нет, мальчишкой и в лес убегал, хотел найти цветок папоротника, представляете? — И что, нашли? — мрачно интересуется Гоголь. — Нет, конечно. Просто в детстве все кажется не таким, как есть на самом деле. Вам это должно быть хорошо известно, с вашим-то даром, не так ли? — Гуро оборачивается к нему, губы трогает легкая улыбка, — потом уже, когда вырос, выучился, в следователи пошел, узнал много чего, понятно стало, почему взрослые так осторожничали. И легенды не на пустом месте берутся, голубчик. Так что вы поаккуратнее. — Вы меня запугиваете? — Вот еще, — морщится Яков Петрович, — вы меня, голубчик, прямо-таки чудовищем каким-то считаете. Неужто так я вас задел? — Будто бы не знаете, — качает головой Николай и вдруг вздрагивает, а лицо его, всегда бледное, сейчас становится пепельно-серым. В отражении воды он отчетливо видит рядом с собой ту самую женскую фигуру. Лица по-прежнему не разобрать, зато длинные седые волосы и клюка, которую старуха держит в правой руке, а левой указывает на Николая, ясно видно. — Николай Васильевич? — негромко окликает его Яков Петрович, а Гоголь с расширившимися от испуга глазами смотрит в спокойную гладь воды, не в силах оторваться от пугающего зрелища. — Николай Васильевич! — крепкая рука резко ложится Николаю на плечо и встряхивает. Гоголь моргает, но странная женщина уже исчезла. — Это она, — шепчет Николай совершенно белыми губами, — она, та самая… — О чем вы говорите? — Гуро осторожно касается кончиками пальцев искаженного страхом лица и чувствует, как холодна кожа, — Николай Васильевич, да вы просто ледяной! Что вы там увидели? — Старуха… — Гоголь пошатывается и цепляется руками за пальто Якова Петровича. Следователь придерживает его, не давая упасть, и смотрит напряженно и пристально в лицо Николая. — Какая старуха? Вы увидели ее в воде, рядом с собой? — Да… Я ее давно уже вижу, она является мне во снах, но я не знаю, кто она… Я думал, это просто сны… — Просто сны, — фыркает Яков Петрович, — у вас, у Тёмного, просто сны? Пойдемте в дом, голубчик. Там всё подробно мне и расскажете.