На пороге

Неловкость — первое, что испытывает Николай, открыв глаза и чувствуя обнимающую его за пояс руку Якова Петровича. Диван не очень широкий, так что умещаются они вдвоем только из-за того, что лежат, тесно прижавшись друг к другу. Стыдно вспомнить, что было вчера на этом диване! Однако стоит слегка повернуть голову и увидеть рядом с собой Якова, как всё смущение тут же исчезает. Спит Гуро, длинные черные ресницы слегка подрагивают от дыхания. Хочется протянуть руку и погладить его по щеке, а страшно. Но Николай осторожно касается острой скулы, а в груди всё замирает от щемящей нежности. И представить сложно, что такой человек способен так ласково и бережно относиться к кому-либо! В памяти вспыхивают жгучие воспоминания о поцелуях, успокаивающих словах. Как Яков тихо притянул его к себе, укрыл пледом, поцеловал перед сном в лоб. И всю ночь держал в объятиях, не отпуская ни на миг. Кажется, что всё прошедшее всего лишь сон, но спящий рядом мужчина опровергает эти мысли. Вот он, живой, настоящий и любящий, в этом не остается никаких сомнений. — Проснулся, хороший мой? — не открывая глаза, спрашивает Яков. — С добрым утром, Яков Петрович, — смущенно отвечает Николай. Значит, не спал уже! — А что так неуверенно? Неужели стыдишься? — Гуро резко распахивает глаза и приподнимается на локте, нависая над Николаем. — Да как-то неловко… — Любить неловко? — переспрашивает следователь, а в черных глазах вспыхивают смешливые искорки. — Да нет, Яков Петрович, просто всё это… — Запомни раз и навсегда, голубчик. Существует много грехов, а то, что у нас было вчера — это не ошибка, потому что совершено ради любви. И не накручивай себя без повода. — Значит, вы меня… любите? — неуверенно уточняет Николай, быстро взмахивая ресницами, поднимая и тут же опуская взгляд. Яков наклоняется к нему и целует, нежно лаская чужие уста. — Вот тебе и ответ. Пойдем завтракать, мой хороший. Утро проходит неторопливо и безмятежно. После завтрака Гоголь вновь решает зайти в библиотеку, но Яков категорично тянет его на прогулку. — Здоровый образ жизни — основа долголетия, — напоминает он, и Николаю остается только согласиться с этим. День действительно хороший. Прохладное осеннее солнце светит, но не греет, под ногами шуршат опавшие листья. Николай задирает голову, подставляя лицо высокому синему небу, улыбается своим мыслям, чувствуя на талии теплую ладонь. — Почаще бы ты улыбался, голубчик. Улыбка тебе идет, — негромко произносит Гуро. — Яков Петрович… — Что, голубчик? — А как же Мара? Что теперь будет? — эта мысль не дает Гоголю покоя. — Мы пока ничего не можем поделать. Если она снова как-то проявит себя, расскажи мне обязательно как можно скорее. Я попробую после обеда еще что-нибудь поискать, но сомневаюсь, что из этого выйдет толк. Мы имеем дело с божеством, пусть и древним. А в таких случаях… — Яков обрывает сам себя, заметив выражение лица Николая, — ну-ну, голубчик, не стоит отчаиваться раньше времени. Всё может быть. А надежда умирает последней, помните это.

***

Ночью Николай долго не может заснуть. На предложение Якова Петровича перебраться к нему в спальню, Николай отвечает отказом. А ну как слуги узнают! Позора потом не оберешься. Смутная тревога зреет в душе, но Гоголь не может найти этому объяснение. Словно что-то приближается, как огромная грозовая туча, остановить которую невозможно. Николай вздыхает и поворачиваться на бок, как вдруг чувствует в воздухе отдаленный запах гари. Резко сбросив одеяло на пол, он тут же вскакивает на ноги и выбегает в коридор. Здесь дымом пахнет уже настолько отчетливо, что сомнений не остается. В доме пожар. В памяти тут же вспыхивает воспоминание, как Яков Петрович сражается со Всадником в горящем сарае. Николай бросается по коридору в его спальню, как что-то отбрасывает его в сторону и тянет прочь. — На улицу! Беги на улицу! Николай совершенно не хочет подчиняться неожиданному голосу в собственной голове, но собственные ноги предают его, и Гоголь против воли спускается вниз, судорожно пытаясь схватиться за лестничные перила. — Пожар! Слышит меня кто-нибудь? Яков Петрович! Словно в ответ на его крики на втором этаже слышится звон разбившегося стекла и гул огня. — Яков Петрович! — истерически кричит Николай, напрягая все силы, чтобы справиться с наваждением, захватившим власть над его ногами. Но чья-то сила неумолимо тащит его прочь, и Николай обнаруживает себя уже возле крыльца. — Не сопротивляйся, это бесполезно. — Нет! Нет, нет, только не он! Пожалуйста, пожалуйста, Яков Петрович! С крыльца уже видны освещенные бушующим огнем окна на втором этаже. Николай кашляет от удушливого дыма и всё еще пытается бороться, но собственные силы отступают с каждой секундой. А потом словно сильный порыв ветра подхватывает его и швыряет с крыльца прямо на гравий дорожки. — Яков Петрович! Но в бушующем огне он не слышит криков людей. Неужели они уже мертвы? Слуги, повар, кучер? А как же Гуро? Неужели и он… — Ступай за мной, Тёмный! Николай с трудом поднимается на ноги и оборачивается на ворота. В них он видит уже знакомую фигуру старухи, протягивающей к нему руку. — Иди, а не то сгоришь! — Я никуда не пойду без него! Я не пойду к тебе! Тихий смех болью отдается у него в висках. — Глупый мальчик, ты принадлежишь мне, и никуда не денешься. Время пришло. — Нет… Голова кружится от удушливого дыма, кашель разрывает горло, а сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Только не Яков Петрович… Только не он.