Строками на стекле

      По неприкрытым тканью джинсов лодыжкам пробегает щекоткой ментоловый, иногда совсем не лёгкий, порывистый ветер. Кромку персикового горизонта плавит раскалёнными минутами уходящее солнце. Вокруг и внизу на десятки километров - маленькая, муравьиная жизнь: спичечные коробки домов, гусенички автобусов, словно разбросанные петрушкой в тарелке с изысканным блюдом островки деревьев. Людей разглядеть невозможно: не букашки даже - точки. Шевелящиеся точки двухмерной плоскости, никогда не знавшей кратных трём измерений.       Тихая, мелодичная грусть соседствует с мнимой, искусно скрываемой паникой. Замершее, молчаливое созерцание сумасшедшей высоты только в одном случае напитано философской печалью. В другом же - немыслимым напряжением, боязнью, отчаянием. В этот раз Чимин явственно чувствовал: отпускать в одиночку нельзя. Потому что въевшаяся в привычку прогулка на импровизированную смотровую площадку самого масштабного небоскрёба города может достигнуть рубежа пагубности. Может внезапно стать последней.       Чтобы внутренний, живой огонёк продолжал согревать сознание и душу, ему нужны силы. Нужны стимулы, нужна причина. Нужны люди с добрыми руками, которые будут чутко следить за пламенем, приносить ему споро разгорающуюся сосну, потрескивающую застывшей смолой, или же воздушную, ярко полыхающую берёзу. И Пак есть. Он старается. Самыми нереальными, вытягивающими энергию способами пытается сберечь этот практически потухший, утонувший в воске, но пока дрожащий рыже-золотым лисьим хвостом фитилёк. Но, к сожалению, остановить его постепенное увядание не получается. Только замедлить. Парень понятия не имеет, почему.       Иногда недостаточно поддержки. Недостаточно объятий, слов, взглядов, даже поцелуев. Недостаточно обещаний, ругани, слёз, проклятий. Не действует ничего извне. Потому что нечто, казавшееся безобидным зёрнышком тоски, вдруг начинает проклёвываться, крепнуть, забивать бронхи листьями, отказывающимися вырабатывать кислород. Потому что ему мало заверений про "всегда", мало глупого, постороннего человечка, хватающегося за плечо, заключающего пасмурное лицо в ладони и умытым солью янтарём просящего прекратить.       Ценность твоей жизни - в благополучии дорогих и близких. Порой не срабатывает такой мотив. И правильную альтернативу подобрать удаётся редко.       Чонгук скидывает оцепенение и меняет затёкшую мышцами позу: опускает в прозрачную бездну, будто в студёный, северный океан, левую ногу, а правую сгибает, поставив на бетонный бортик, и опирается на неё локтем. Это обычное движение карамельно-радужковые зрачки ловят испуганно, опасливо прокатываются по задумчивому облику и прикипают к точёному профилю. Затем таким же переполошенным воробьём порхают к чужой левой руке, мирно лежащей рядом с собственной. Разум секундно просчитывает риски, но своя конечность так и не решается прикоснуться к подруге.

Пожалуйста, не умирай. Или мне придётся тоже

      - Пожалуйста, - безликая просьба звучит слабо.       - Чими-иин, - интонация не сквозит рассерженностью, лишь снисхождением.

Ты, конечно, сразу в рай, А я не думаю, что тоже

      - Небеса ещё успеют заграбастать себе самого прекрасного ангелочка, но акция "два по цене одного" им вряд ли полезна. Не думаю, что я тоже... - "туда попаду" - окончание маскирует неровный, жалкий смешок.       - Не говори так. Я просто пришёл закатом полюбоваться.       - А я тогда просто шучу, - абсолютно не шутит блондин и пододвигается на несколько сантиметров, чтобы если уж рывком, то вместе.       Агаты наблюдают за скованностью и дёрганностью скептически:       - Зачем полез за мной, если до усрачки боишься высоты? Посидел бы дома.

Хочешь сладких апельсинов? Хочешь, я взорву все звёзды, Что мешают спать?

      Игнорируя ворчливую претензию, Пак гнёт свою линию:       - За облаками, может быть, заря и сочнее, но, уверен, апельсиновая она только на цвет. Не на вкус. А ты ведь любишь цитрусовые? Как обойдёшься без них? Да и звёзды вблизи, скорее, ледяные и немилосердные, готовые испепелить сиянием. Зачем тебе они? Я бы их взорвал, не сомневаясь ни на мгновение, и блестящую пыль собрал в баночки. Приволок, расставил по нашей спальне и твоему столу, чтобы принадлежали они все только тебе. И светили лишь для тебя. Хочешь?       - Заманчиво, но не надо. Путешественники собьются с курсов, астрономы потеряют источник средств к существованию, - иронично фыркает Чон.       - Плевать на них, речь о тебе.       - Тогда траты совсем не целесообразны.       - Я согласен заплатить любую цену. Только живи.

Пожалуйста, только живи! Ты же видишь, я живу тобою

      Брюнет полностью поворачивается и вязнет в безрассудно серьёзном мёде. Хмурится.       - Что ты видишь? - высокий голос тонет в свистящем потоке ветра.       - Твои чайные чашки до такой степени чайные блюдца, что я своё отражение могу в них разглядеть, - улыбаются бантиковые губы, и их хозяин потешно щурится, наклоняясь.       - Если округлить, ты видишь себя. Что это значит, знаешь?       - Поведай, будь другом, - дальше без энтузиазма веселится Гук.       - В глазах художника - его натура и картины, музыканта - ноты, проектировщика - чертежи. В глазах матери - её ребёнок, потому что постоянно присматривает за ним. У всех во взоре то, чем они живут. У меня - ты. Ясна закономерность?       - Откуда в тебе так много поэтичности? Её бы не тратить попусту, а в нужное русло направить, - смущается и бурчит юноша, стремясь сморгнуть веерами ресниц стеснение.

Моей огромной любви Хватит нам двоим с головою

      - Не иссякнет, не беспокойся, - отмахивается Чимин. - У меня на тебя хватит не только её. Времени, сил, нежности тоже с лихвой, нас обоих с головой скроет. И любви огромной аналогично: на двоих. Если вдруг у тебя не достаёт.       Признание, наверное, тысячное, ёкает по клапанам с прежним, неизменно тёплым, трепетным эффектом. Почему-то именно здесь, над миром оно потрясает мощнее, на миг даря перманентную надежду на то, что способно исцелить.       - Отсюда даже паруса видно! - переводит тему брюнет, не выпав из приятной неловкости и взирая на плещущуюся с треугольничками полоску вдали.

Хочешь море с парусами? Хочешь музык новых самых? Хочешь я убью соседей, Что мешают спать?

      - Поделись ты мечтой о корабле и бескрайнем море, я бы её воплотил. Яхта, новинки твоих любимых музыкальных исполнителей из блютуз-колонки, мы и своенравная стихия, где на сотни миль никого. Ни соседей, вечно ссорящихся за стенкой, ни их противно тявкающего той-терьера.       - Твоему вестибулярному аппарату такая идея не понравилась бы. И не надо говорить про каких-то "музыкальных исполнителей", если самый обожаемый и лучший сейчас сидит со мной.       - Я бы потерпел качку ради тебя.       - Благодарю, но нет. Мне бы от лицезрения твоей измученной физиономии самому дурно стало.

Хочешь солнце вместо лампы? Хочешь за окошком Альпы?

      - Тогда, может, в горы? Альпы, Гималаи, Эверест? - светловолосый цепляется за любую, подействовавшую бы в теории, задумку. - Палатка, свежесть утра и вместо лампочки с искусственным электричеством под потолком - синева с настоящим солнцем.

Хочешь я отдам все песни, Про тебя отдам все песни?

      - И твои колыбельные перед сном? - хмыкает Чонгук.       - Да хоть все мои песни! Отныне и впредь - о тебе. Хочешь, даже авторские права отдам?       - Разве они до этого не были?       - Теперь официально.       Зависая на карих озёрах, ониксы впервые, кажется, размышляют над произнесённым, сознательно не превращая пойманные слухом слова в шутку. Пауза, отложенная анализированию, завершается, и камерный, чёрный космос вновь зажигается притворно-беззаботными, лукавыми искрами:       - Хорошо, я изучу все ваши предложения, - брови игриво изгибаются, однако взор возвращается к пейзажу перед собой и тускнеет.       Не работает. Эта попытка была очень удачной. Но не продуктивной. Победа опять поманила бриллиантовым боком кубка, но улизнула. Результат почти достигнут. Но "практически" - это не полностью. Дьявол обитает в мелочах. В конкретный раз - притаился в ненавистном "чуть-чуть".       - Скажи, что мне сделать, чтобы ты сюда никогда не поднимался? - у Пака нет иного выбора, кроме набившего оскомину вопроса.       - Я же отвечал сотню раз уже, - шепчет Чон, не озвучивая безысходное "ничего".       Горько качая головой, блондин запрокидывает её к густеющему ультрамарином куполу, закусывает губу и шмыгает носом: вот они снова застряли у тупика. Глухого, убивающего, нерушимого. Где он ошибается? На что ещё надавить? Шантаж вроде: "Я сразу за тобой, без вранья и инстинкта самосохранения" не справляется с задачей. Совесть в антрацитовой макушке копошится злая, неподкупная и мстительная - гложет кости и жалит сердце исправно, но не мешает с патологической тягой периодически ползти наверх.       Крыша - как осиротевший берег. За ней - китовье море страшной глубины. В нём фатально, ветрено и птично. Но маленькому китёнку не втолковать, что у него не крылья - плавники, и перьев в них отродясь не росло. Он не полетит - нырнёт в стремительное, сумбурное падение и разобьётся об асфальтовые скалы спелой клубникой. А на преступно высокой площадке зашуршит одинокий прибой русалочьей, безликой пеной. Дельфиньими, скорбящими слезами.       В памяти всплывает врезавшаяся в мозг фраза из просмотренного на одном, обоюдном азарте сериала: "Лишить себя жизни - неверное выражение. Не себя, а кого-то. Жалеть о ней будете не вы. Ваша смерть - это всегда испытание для других. Ваша жизнь вам не принадлежит. Не покушайтесь на неё" . Неожиданно Чимин более тщательно оценивает высказывание, повторяет внутренним монологом и оступается. Нет. Всё не так. Себялюбивое изречение. Ложное. Лживое. Лгущее.       Неужели в этом смысл? Бороться ради других, относясь к себе, как к гаранту чьего-то счастья и душевного равновесия, спасению от чужой боли утраты? Может, для кого-то это и стоящая причина, но для Гукки парень такого не желает. Ни в коем случае.       Изрядно замёрзшая ладонь, наконец, оплетает такую же по температуре, но более широкую сестру. Тактильное ощущение заставляет обсидианы метнуться к засиявшему, убедившемуся в отысканной истине янтарю:       - Пожалуйста, внимательно выслушай меня и, главное, услышь. Я больше не буду уговаривать тебя остаться ради меня. Потому что это эгоистично. Не нужно жить ради меня. Живи ради себя. Всё время, все поступки и ежесуточные выборы - твои. И только. Но это не значит, что их можно просто так сломать, сгрести в никчёмную кучу и выкинуть куда-то в небытие. Со дня появления на свет ты исходил бесчисленное количество шагов, испытал миллионы разнообразнейших эмоций и чувств, создал множество воспоминаний. Представь: ты отмотал целых двадцать четыре оборота с нашей планетой вокруг центра солнечной системы! И всё это - огромная Вселенная из связей, мыслей, впечатлений, созданных тобой. Неужели ты готов предать свой гигантский труд, оставленных в прошлом "я", пожертвовавших собой ради той личности, каковой являешься сейчас? Обесценить и стереть весь этот путь? - тирада не останавливается, хоть подстёгнутое настроение и щиплет уголки глаз, изредка сбивая ритм. - Я не позволю тебе забрать, уничтожив, человека, достойного мириад звёзд, самых сладких апельсинов Земли и всех моих песен. Я ведь безумно и катастрофически сильно тебя люблю. Поэтому и тебя этому научу, всегда поддерживая и оставаясь рядом, - выпалив последнее наречие, Пак вскакивает, не отпуская сжатой пальцами руки, и непоколебимо тянет юношу прочь от края.       Не дыша, шокировано и несмело глядя в самоотверженные карие озёра, Чонгук встаёт и не упирается - ступает след в след за кардинально настроенным блондином, топающим к лестнице.       "Практически" перечёркивается надёжным "тотально". Тотальная победа, без мерзкого "почти".