Строками на стекле

      - Ты меня вообще любишь?! - карие глаза смотрят обвинительно, будто стараясь уличить в огромной, страшной лжи. Замалчиваемые прежде слова устали прятаться в сознании, не имея параметра "вслух", не обладая звуковой составляющей.       - Не делай вид, будто не знаешь ответа на свой вопрос! - оскорблённо округляются полыхающие агаты.       - Откуда? Ты же не говоришь этого! Ну, то есть, совсем! - на абсурдном наречии вырывается слабый смешок. - Как я должен об этом узнать? - Чимин складывает руки на груди и продолжает сверлить укором пасмурное, помрачневшее лицо.       Чон разочарованно качает головой, прерывая зрительный контакт, и бросает:       - Действительно! Никак... - ноги стремительными шагами уносят хозяина в соседнюю комнату.       Там после короткой тишины просыпается телевизор, громким акустическим эхом прокатываясь по стенам квартиры. В самом разгаре какое-то шоу с визжащей, раздражающей музыкой.       Пак ошеломлён и растерян. Даже возмущён. Что это за реакция такая? В этой натянутой ситуации обижаться был намерен только он, в единственном, оскорблённом числе. Но Чонгук снова сломал запланированную схему. А всего-то и стоило, что произнести три простых, необходимых слова. Подтвердить, заверить, отсечь змеиные языки сомнениям. Неужели ему так сложно это сделать? Уму непостижимо!       Ещё и ляпнул там что-то несуразное в конце. С намёком на претензию. Почему стрелки вдруг повернулись? Теперь блондин плохой, получается? Интересно...       Садясь за стол, к так и не дорезанным овощам, собиравшимся впоследствии стать аппетитным ужином на пару с замаринованной уже курочкой, Чимин тупо пялится на разделочную доску и ничего не понимает. Занимается этим, несомненно, безумно важным и полезным делом около получаса, прокручивая разговор с самого начала и до фееричного завершения. Грустнеет с каждой минутой, осознавая: ссора грянула совершенно неоправданная, нелепая, ненужная.       Однако, разве на пустом месте? Он ведь не придумал ничего, из блохи гиппопотама не раздул. От Чона заветное признание довелось услышать за семь долгих лет по самым доскональным подсчётам раз десять. И это в противовес ежедневным паковым: "Гукки, с добрым утром! Знаешь, что? Я люблю тебя!", "Ты такой милый, когда злишься. Не хмурься, я тебя люблю!", "Ну чего ты плачешь? Это всего лишь фильм! Я же люблю тебя, поэтому прекращай!". Честно? Равноценно? Абсолютно точно нет.       Брюнет не говорил сокровенную фразу. Ни в какую. Он ругался на пропустившего завтрак парня и волоком тащил его за руку на кухню, откуда не выпускал, пока не скармливал отменно приготовленный омлет до последней крошки. Он всегда, где бы не был, и чем бы безотлагательным не страдал в квартире, вылетал в коридор навстречу щёлкающему дверному замку и радостно сиял широченной улыбкой уставшим полумесяцам, показывая: "Тебя ждали дома, очень-очень". Он ставил будильник и еле-еле разлеплял свои ониксы в три, заранее предполагая: полуночник за своими вечными, рабочими бумагами либо ещё не отключился, либо задремал прямо на них, и его следует аккуратно увести от слепящего монитора, уложить на нагретое место и мягко сгрести в усыпляющие объятия. Нет, он не говорил: "Я тебя люблю".       Когда в один из промозглых, ветреных ноябрей Чимину не посчастливилось стать жертвой противной простуды, Гу не мог всё своё время отдать капризному, требующему постоянного внимания, взрослому ребёнку. Ему приходилось отлучаться на повседневную, не дающую поблажек работу, вставать рано, чтобы успеть не только собраться, но и позаботиться о перекусе остающемуся на больничном блондину. Тот, выползая из одеяльного кокона лишь к обеду и привычно разогревая бережно упакованную в контейнеры еду, даже на секунду не задумывался, откуда у стойкого труженика брались лишние несколько минут на то, чтобы сложить очередную кособокую фигурку оригами-слона или котика. Разбитому температурой и лихорадкой страдальцу просто нравились эти неказистые, кривые и оттого очаровательные зверюги. Они даже сквозь вымученное настроение вызывали улыбку.       И Чонгук знал об этом. Он давно уже натренировался практически мастерски творить из цветных листов причудливыми сгибами и углами искусные поделки, но их идеальность никого бы не впечатлила. Мёд задорно щурился, а пухлые губы взлетали смеющимися уголками вверх только при виде обязательно закосяченных, кривоносых или кривохвостых существ. Поэтому бумажный скульптор тратил больше усердия на то, чтобы создать их неправильными, потешными. Но он не писал на их ярких боках "Я тебя люблю".       Порой, в процессе длительных, выматывающих переговоров и онлайн конференций, уже вскипающий мозгом, задолбавшийся откликаться на монотонный гундёж коллег Пак улавливал тихий скрип открывающейся двери и копошение где-то на полу. К нему на четвереньках и с тарелкой в руке полз почти бесшумно личный шпион, стараясь не попасть в кадр. Достигая тумбочки возле компьютерного стола, он водружал на неё блюдо с бутербродами, без стука ставил тяжёлую, защищённую от проливания термокружку с горячим кофе и исчезал так же аккуратно. А когда янтарные глаза отвлекались от трансляции, взором пробегаясь по принесённым сокровищам, удивлённо замечали три распечатанные конфеты рядом с сэндвичами. Находчивые пальцы избавили их от фантиков, чтобы те не производили компрометирующих шорохов.       Впервые встречаясь с четой Чон, Чимин безумно нервничал и беспрерывно твердил их младшенькому отпрыску, что, наверняка, его родителям не понравится, при расспросах провалится и вообще покажет себя полным придурком, покусившимся на их прелестную розочку. Брюнет тогда лишь спокойно поглаживал большим пальцем тыльную сторону ладони переплетённой с ним руки. Ужин прошёл в неожиданно радушной атмосфере: на гостя смотрели тепло, с желанием выведать все тайны не лезли и приняли как давно знакомого чуть ли не родственника.       Перед отъездом освоившийся "новый член семьи", всё же, решился поинтересоваться: почему. Весело подмигнувшая миссис Чон, с материнской снисходительностью наблюдавшая, как её сын ворчит на отца, пытающегося впарить завёрнутые в пёстрый пакет, парные свитера с рождественским принтом, без промедления поделилась секретом:       - Гук-а всегда так описывал тебя... С особой интонацией и блеском в своих огромных гляделках. Светился чересчур глупой, восхищённой улыбкой, сбивался и запинался, торопясь перечислить самые лучшие черты. Я сразу поняла, что человек, ставший причиной подобных эмоций моего чада, попросту не может быть плохим.       Слегка смутившись, блондин поблагодарил милую женщину, а потом упорно просил Чонгука продублировать ему, что такого замечательного тот наплёл своей маме. Партизан под натиском не сдался и ничего не открыл. Он не сказал: "Я люблю тебя".       Даже общие друзья не единожды говорили Паку, что в глазах Чона он предстаёт иначе. Привлекательнее, умнее, креативнее, мягче. Парень на эту информацию недовольно профырчал что-то вроде: "Я такой и есть, вообще-то", не выхватив главного смысла. Гук не говорил: "Я тебя люблю"? Или просто Чимин невнимательно слушал? Не слышал...       Только ли слова - иллюстраторы чувств? Самые весомые их свидетели? Да, пронзительные, торжественные признания - это потрясающая, мощнейшая магия, но без отражения в материальной реальности, без действий она теряет волшебство, превращаясь в пустой набор букв и звуков. Мелочами полнится каждый миг, каждый час трепетного "вместе", и они не забываются, как нечто незначительное. Не должны забываться.       Кто-то говорит "люблю" без слов. И этот глагол расцветает через подоткнутое ночью одеяло, спасающее от сквозняка, через все выборы, сделанные только в твою пользу, через уродливого, оригамного журавлика. Очень важно видеть это и замечать. Кое-кто, наконец, коснулся упущенной по ошибке истины.       Спохватившись, затормозивший готовку повар ринулся расторопно ужин до кондиции доводить. Вспомнил, что Чонгук только вернулся с работы, когда их развела по квартире незаслуженная предъява, и, скорее всего, урчит теперь в гостиной голодным желудком.       Успешно расправившись с тушением за час, он пробрался в комнату, подкрался со спины к сидящему на диване брюнету и обвил руками его шею, прислоняясь к виску губами и шепча:       - Гукки, пошли кушать, а? Тебя там курочка в кисло-сладком соусе дожидается.       Юноша разрешил себя за руку с велюра поднять и на кухню утянуть. Там его уже ждали две порции, распространяющие заманчивый аромат. Парни в тишине разместились за столом, взялись за палочки и приступили к поеданию блюда. Несколько раз мазнув по Паку цепким взглядом, Чон тихонько хмыкнул и по привычке, ловким движением утащил из чужой тарелки ненавистные тому баклажаны.       Лунные дольки робко обратились к невозмутимо пережёвывающему мясо хомячку, набившему полные щёки, и с внезапной, затопившей сердце нежностью, ответили на не прозвучавшее:       - Я тебя тоже, малыш.