Ангелов нет, когда они нужны

***

— Остановите здесь, — глухо попросила Тильда, высовываясь в окно, когда скрипучая машина въехала в лес. Сейчас осень, и холодный прозрачный воздух неприятно холодил лицо, согревшееся в полумраке машины. — Здесь? — переспросил водитель, оглядываясь в поисках хоть чего-то, похожего на жилье, и только потом повернулся к пассажирке. Из глубины шляпы, которая сама похожа на маленький кабриолет, лицо смотрело большое, хмурое, с холодными глазами болотного цвета — лицо человека, не отступающего от своей цели. — Разве я непонятно сказала? — с напором спросила Тильда, но голос её звучал по-прежнему тихо. Водителю это показалось странным — разве голос такой крупной особы не должен звучать, как труба? Он не решался возражать, пока Тильда отпирала дверь и без помощи выбралась из машины, прихватив с собой маленький чемодан, что для водителя тоже дико — обычно женщины берут с собой столько, что это занимает целый автомобиль. Тильда неуклюже ступила на землю — её нельзя было назвать грациозной, и водитель бы помог ей, если бы она была чуть тоньше и меньше. Но крупная фигура независимой пассажирки устремилась в глубину леса, не бросив и слова на прощание, отчего водитель почувствовал себя оскорбленным. Тильда приказала не ждать её, а водитель направил машину к ближайшему бару — захочет, так сама найдёт его там. В находившемся за лесом городке, как он знал по слухам, находился детский приют, давно заброшенный. Но Тильда ничего про детей не говорила, когда собиралась в эту поездку. Она вообще говорила очень мало, и водителя это приятно удивляло — он думал, что женщины всегда ужасно болтливы. Но Тильда с первой минуты знакомства показалась ему странной, и потому вмешиваться в её дела водителю не особенно хотелось. Острые каблуки полусапожек Тильды впились в жухлую сухую траву —для такой обуви девушка была слишком тяжёлой. Поздней осенью лес совсем прозрачный и тихий, и это немного настораживало, если бы не смутно видный силуэт белого города. Тильде этот город уже сейчас внушал чувство вечного покоя — ей, уставшей от назойливого городского шума с его машинами, помойками и колокольчиками, которые висели на двери кондитерской лавочки, которую она держала в Берлине. Лавочку эту она приобрела после смерти кондитера, не имевшего детей. Герр Бретцель не боялся поручить девушке торговое дело — за те семь лет, которые Тильда была служанкой в лавке, он привык к ней, как к дочери, и не находил ничего зазорного в том, чтобы обучить девушку всем тонкостям своего искусства. Тильда оказалась разумной ученицей, и герр Бретцель нарадоваться не мог, что выпущенная из приюта девушка оказывает такие надежды. Тильда нравилась ему своей серьёзностью и послушанием — красавицей она не была, но лицом обладала довольно располагающим. Впрочем, булочки у неё получались такие вкусные, что будь она страшной, как Смерть, покупателей бы не убавилось. Первое время герр Бретцель боялся, что Тильда выскочит замуж и бросит его одного. Но молодыми людьми Тильда не интересовалась и с покупателями не флиртовала, не переступая границ приятной любезности. Молодые люди пугались её сурового вида и мощной крестьянской фигуры, но пожилые находили что-то интересное в её строгом лице, обрамленном аккуратно завитыми буклями угольно-черных волос. В детстве она переболела оспой, не утратив привлекательности, да никого особенно и не волновали несколько ямочек на правой щеке - цвет кожи у Тильды был хороший, почти дворянский, но белизна кожи была здоровой, отчего Тильда предпочитала не белиться и не румяниться. Герр Бретцель ласково называл девушку Белоснежкой, и Тильда и вправду была белокожей, как снег, румяной, как кровь, и черноволосой, как чёрное дерево. О себе она ничего не рассказывала, и герр Бретцель догадывался, что детство у неё было не самое весёлое. Он знал только, что почти всю жизнь Тильда провела в приюте, который находился где-то у чёрта на рогах, и пришла в Берлин своими ногами. Сама постучалась в дверь кондитерской, потому что мелькнувшее в окошке лицо кондитера показалось ей самым приветливым из тех, что она видела в городе. Она была сильной и миловидной, отчего герр Бретцель сразу признал в ней хорошую работницу и не выгнал обратно на улицу. За семь лет они так сроднились, что перед смертью герр Бретцель уговорил её вступить с ним в брак, опасаясь, что после смерти внезапно набегут родственники, которые в прах разнесут всё, что старательно заработали они с Тильдой. Тильда не хотела делаться замужней женщиной, но понимала, что это делается ради её же блага. Однако, как бы она не старалась вести дела после смерти любимого учителя, в соседнем доме кто-то тоже вздумал открыть кондитерскую, и детище герра Бретцеля не выдержало конкуренции. И теперь Тильде не оставалось ничего, кроме как вернуться в приют, где она провела большую и самую страшную часть своей жизни.

***

— Да, всё так и было, конечно, — шепчет Тильда, проснувшись. Ей ещё не привыкнуть, что в этих стенах нельзя разговаривать вслух, да и про себя тоже — здесь у всех стен есть уши. Звон колоколов в этом месте раздражает так же, как тиканье высоко повешенных настенных часов — от него не уйти, заткнув уши, а убрать источник бьющего как будто по голове звона невозможно. За зарешеченным окном ещё совсем темно, но здесь все встают рано, не считаясь с желаниями страдающего организма — встают во имя важной, трудной, но никому не нужной работы. Тильду совершенно не беспокоит, что она опоздает — её тошнит от голода, и сейчас бы ей где-то найти силы подняться с жёсткой постели. Вернее, это не постель, а охапка соломы. А спать на соломе приятно, если она находится в тёплом, прогретом летним солнцем сеновале, но никак не на каменном полу. Тильде, которая большую часть жизни провела в деревне, к этому было не привыкать — она вполне могла обойтись без постели какое-то время. Однако сейчас не могла осознать того, что всю оставшуюся жизнь придётся провести здесь, на прикрытых соломой камнях, таких холодных, что от одного прикосновения к ним сердце как будто обращается в камень. Здесь нет зеркал, нет никакого осколка стекла, чтобы посмотреть на себя — и Тильда с отвращением провела по остриженным, как у мужчины, волосам. Как каторжник. И с такой же неприязнью взглянула на уродливое облачение загробного цвета, которое ей предстояло носить, возможно, до самой смерти. Вчера у неё отобрали чёрное платье, в котором девушка ходила обычно, а оставили только нижнюю рубашку, пригрозив отнять и её за провинность. К тому, что здесь запугивание является правилом этикета, Тильда привыкла — сталкиваться с бессмысленными запретами ей часто приходилось и до этого. И потому она была совершенно уверена, что не сломается в этих стенах, как другие — те, кого она вчера видела бесшумно снующими по мрачным коридорам, освещённым только восковыми свечами. Тьмы они не разбавляли, а оконца пропускали слишком мало света — Тильда приготовилась и к тому, чтобы ослепнуть. Но сейчас она недовольно и задумчиво всматривалась в утренний полумрак большими глазами мрачного цвета — вчера на неё недобро косились, явно желая, чтобы цвет этих глаз был другим. Не таким зелёным. Вчера люди, забравшие у Тильды одежду, качали головами, обвязывая её веревками наподобие портновской линейки — её тело, слишком мощное для женщины, им тоже не понравилось. Но Тильда уже поняла — этим людям ничем не возможно угодить. Поджав пальцы, она нашарила ногами сандалии, которые предстояло носить вместо человеческой обуви. Однако это оказалось немного лучше, чем ходить босиком по каменному полу. Если с этого времени Тильда должна была забыть о своей внешности, то ей стоило большого труда обратить внимание на шерстяную ткань одежды, чем на безобразный фасон. В этом месте строго полагалось ходить с покрытой головой, и Тильда долго вертела фату, похожую на мешок. Чёрный балахон, совершенно бесформенный, оставлял открытыми только лицо и кончики пальцев — Тильде показалось, что вместе с этой одеждой она в одно мгновение потеряла все остатки грации, потому как ходить стало возможно лишь сгорбившись, мелкими торопливыми шагами — иначе девушка постоянно запиналась об до невозможности длинный подол. Пока Тильда одевалась, колокол продолжал звонить с настойчивостью сумасшедшего человека, который держал в памяти лишь несколько слов — монотонные удары не оживлялись никаким разнообразием. И слушая этот звон, действовавший на подсознание как вой сирены, Тильда думала, что язык колокола бьёт по внутренней части головы, вытесняя все мысли и желание действовать самостоятельно — так, она жила раньше, полагаясь лишь на себя. Но как бы здесь не пытались отобрать у людей возможность думать, о чём будет угодно, Тильда собиралась сопротивляться до последнего. Если её хотели сгноить в этом месте, она приготовилась делать всё для того, чтобы её выкинули обратно на улицу. И Тильду нисколько не волновало, что с ней приключится в случае такого исхода. Она настроилась если не выжить, то хотя бы оставить свободу своим мыслям. Стараясь не обращать внимания на всё никак не кончавшийся звон, Тильда приоткрыла дверь и выглянула в коридор, соединявший, вероятно, такие же голые и крохотные комнатенки, как у неё. Из зарешеченных окошек на дверях комнат, терявшихся в другом, совсем тёмном конце, лился блеклый свет. Тильда знала, что такая обстановка бывает в тюрьмах. Но место, где она оказалась, представляло из себя отнюдь не тюрьму. Это было куда худшее заведение. Не боясь заблудиться, Тильда прошла по коридору так спокойно, как будто находилась у себя дома — она везде без труда осваивалась и легко запоминала даже самые сложные лабиринты. Тильдой не двигало ничего, кроме любопытства — и оно оказалось вполне удовлетворено, когда низкий сводчатый коридор привёл Тильду в просторное, но такое же тёмное помещение, стены коего расплывались и терялись в едва разбавленном огоньками свечей мраке. И в этом мраке бродили такие же, как Тильда, бесформенные сгорбленные тени, только ещё более понурившиеся. Тильда не видела их лиц, только плечи, словно искривленные тяжёлой работой. Но здесь никто не трудился. Из-за безобразных балахонов не казалось возможным понять, какого пола эти существа, однако Тильда твёрдо знала — в этом месте нет никого, кроме женщин. И ей, никогда не отличавшейся традиционными воззрениями, сей факт внушал смутную надежду. Даже если здесь строго порицалась любая связь и привязанность, а любить разрешалось только одного человека. Тильду подобное никогда не останавливало. И теперь она, бесшумно скользя вдоль стен, исподлобья косилась на ходящих кругами женщин, решила обойти это помещение. В том, что никто не заметит её, Тильда твёрдо уверилась ещё после того, как родной отец перестал обращать внимание на присутствие дочери и принимался искать её, даже если Тильда стояла у него за спиной. Женщины занимались странными вещами. Коленопреклоненные, падали на каменный пол и шевелили губами, подняв к терявшемуся в темноте потолку совершенно безумные глаза. Тильде казалось, будто она в доме умалишённых — отчасти оно так и было. И девушка могла бы взирать на происходящее снисходительно, если бы не то, что заставило её остановиться в одном из углов. Там, где безраздельно царил мрак, в окружении нескольких темных фигур, стояла девушка. Её непорочно-белое платье словно светилось, как и лицо. Белые розы, вплетенные в длинные волосы, расцарапали ей лоб своими шипами, отчего на бледной коже проступили капельки крови. Девушка молча плакала, опасаясь вытирать слезы, и на впалых щеках засохли мерцающие дорожки. Кругами обходя её, женщины пели так мрачно и низко, что Тильда не могла разобрать слов. Она примерно догадывалась, в чём значение этой унизительной процедуры — Тильда должна была пройти её по прибытии в это место, но так отчаянно вырывалась, что нездорово спокойные женщины не нашли ничего лучше, чем усыпить её хлороформом. — Наша сестра умерла, — мрачно гудели женщины, стоящие по правую руку девушки. А стоящие по левую возражали почти радостно: — Наша сестра обрела бессмертную душу! Тильде всё ещё было не под силу понять, где она оказалась. Происходящее оставалось слишком неприятным и необъяснимым. И потому она направилась дальше, зачем-то задержав взгляд на лице девушки в белом. Из-за слёз она выглядела ещё более некрасивой, чем, возможно была в действительности — но Тильде в самой глубине сердца стало жаль её. А жалость — первый признак симпатии. В другом углу этой окультуренной пещеры раздавалось чиканье ножниц — то очередная тень отрезала длинные волосы девушке, которая пребывала здесь столь же мало, как Тильда. Она сидела, низко опустив голову, отчего в профиль производила впечатление древней старухи. В отличие от Тильды, девушка расставалась со своим сокровищем безропотно, хотя Тильду поразили её волосы. Необычайно длинные, цвета спелых каштанов, они мелкими волнами спускались до самого пола, словно плащом закутывая согбенную фигуру — и эти волосы зловещая тень равнодушно отрезала под корень. И хотя сердце Тильды при чиканье ножниц неприятно сжималось, она осталась взглянуть, что же будет с этой девушкой дальше. Но в то же время она боялась оставаться, думая, что впереди наказание за неповиновение режиму, которого Тильда ещё не знала. И опасения её подтвердились — шлепая подошвами сандалий, к Тильде слишком громко для этих мест подошла фигура в таком же балахоне. Только на голове вместо мешка топорщилась острыми полями шляпа, как будто свернутая из белой бумаги. Подошедшая оказалась крошечного роста — и это давало Тильде основания не страшиться её. Да и неизвестная казалась настроенной больше дружелюбно, чем враждебно — но так же, как и Тильда, боялась творившегося вокруг. Тильда, всё же испуганная, повернулась к ней — и почувствовала облегчение, когда девушка улыбнулась ей краями губ. С её круглого лица, обрамленного белым, ещё не сошел румянец, а пронзительные глаза не успели утратить остроты. «Вероятно, она здесь же столь недавно, как я. Но уже ознакомилась со здешними порядками.» — Отметила Тильда, когда неизвестная всё же отвернулась и стала смотреть на унизительную парикмахерскую процедуру. Это зрелище занимало её так же, как саму Тильду, но девушка под ножницами явно хотела оказаться совсем в другом месте. К тому времени длинные волосы уже валялись на полу, а в плохо различимых чертах словно проступило что-то мужское. — Здесь достаточно вшей и без наших волос, — пояснила девушка в шляпе. — Но они считают, что в волосах содержится всё наше прошлое. Она говорила шёпотом, но Тильда уловила, что голосом та обладает очень приятным — обладатели таких голосов поют все песни на один мотив и заразительно смеются. У девушки уже проклюнулась тоненькая морщинка возле рта — значит, она и вправду часто смеялась и не собиралась расставаться с улыбкой даже здесь. Она не обладала красотой в привычном понимании — но независимо от внешности вызывала симпатию так же, как все веселые люди. Если мрачная Тильда походила на Брунгильду или Изольду из средневекового эпоса, то девушку можно было сравнить с героинями народных сказок. Тильда, любившая литературу, сделала подобные сравнения частью каждого знакомства, но здесь узнать человека подобным образом оказалось куда труднее — ведь она не могла видеть ни волос, ни фигуры. Тем временем стриженая тяжело поднялась, уступая место другой, закутанной в такую же бесформенную робу, с мешком на голове. Тильде бросилось в глаза, что эта оказалась очень высокого роста — женщины с ножницами не доставали ей и до плеч. Но несмотря на внушительный рост, новенькая двигалась более чем уныло. «По-другому и невозможно двигаться в подобной одежде, — горестно поджала губы Тильда. — В этих стенах даже самая гордая утратит свою осанку. А что уж говорить о скромных...» "Парикмахерши" сняли с высокой её покрывало, и та, которая угрожающе щёлкнула ножницами, замерла в картинной позе — голова девушки оказалась белой и гладкой, как яичная скорлупа. Тильда тоже своим глазам не поверила, хотя редко чему удивлялась. А её соседка так и вовсе едва удержалась от того, чтобы издать писк, полный смешанных чувств. Убедившись, что новенькую стричь незачем, парикмахерши жестом приказали ей убраться — и девушка, послушно и неторопливо надев мешок, направилась в тот угол, где стояли Тильда с невольной подругой. Тут же из-за колонны вышла высокая фигура, в которой Тильда узнала стриженую — по длинному носу. Она шла, опустив голову, и стыдливо утирала слёзы длинным рукавом. — И куда нам теперь? — Решилась нарушить молчание Тильда, оказавшись в окружении трёх пар ожидающе взирающих глаз. — Нам сейчас будут мазать голову маслом, — объяснила самая низкая. Высокая брезгливо сморщилась, явно имея возражения на этот счёт, но промолчала. Стриженая могла только шмыгать носом — видно, волосы составляли единственное её достояние, и лишившись этой радости, девушка никак не могла придти в себя. — А никак нельзя без этого обойтись? — прошептала Тильда неестественно-спокойным тоном. Когда она говорила так тихо, то не имела возможности управлять своим могучим голосом. Низенькая отрицательно покачала головой, и миловидное лицо стало совсем печальным. Стриженая подняла на них маленькие, красные от слёз глаза и гнусаво вопросила: — Так куда нужно направляться? Я не знаю ни одного здешнего правила. — Мне кажется, здесь их предостаточно, — вставила Тильда, рассчитывая, что её никто не услышит, как бывало и раньше, когда она встревала в разговор. Но низкая девушка знала, о чём думали остальные в этот момент. — Мы все, похоже, здесь находимся совсем недолго, — она боязливо посмотрела в сторону, как будто кто-то мог обратить внимание на кучку шепчущихся теней. «Значит, разговоры здесь пресекаются. И чтобы ни у кого не вызвать подозрений, нужно наверняка быть немой как могила», — Тильда подошла к низенькой поближе, хотя до этого боялась пошевелиться. — И по одиночке нам будет трудно, я чувствую, — продолжала девушка в шляпе. — Да, обстоятельства для знакомства отвратительные, но я бы хотела познакомиться с вами, чтобы знать: я здесь не одна. И доверчиво выпростала из рукава тонкую ладонь со словами: — Меня зовут Паулина. Тильда замялась, вопросительно глядя в продолговатые тёмные глаза, и глухо призналась: — Я Тильда. На мгновение показалось, что она забыла собственное имя. — Но ведь у нас нет больше наших имён, — робко возразила стриженая, борясь со слезами. — Нам должны дать другие. — Я не собираюсь терять своё имя. Оно красивое, и никакое другое не подойдёт мне лучше, — вдруг подала голос самая высокая. Несмотря на мешок-фату, она оказалась и самой красивой, хотя бледное лицо было тяжёлым и мрачным от горя. — А кто ты? — Стриженая утерла нос краем рукава и последний раз всхлипнула, поднимая маленькие глаза под ободком редких бровей. Тильде эта черта её не нравилась, как и сама девушка. — Я Крисзенс. В миру у меня была фамилия Шнайдер, но фамилии тут вряд ли кому интересны, — всхлипнула она, широко открывая рот, чтобы вдохнуть. Высокая легонько поцеловала её плетью висящую руку: — Оливия. В другой обстановке я бы нашла знакомство с вами очень приятным. Крисзенс покраснела, а названная Оливией чуть улыбнулась, нисколько не смущаясь своего поведения. Но поступок, аморальный в повседневной жизни, здесь никого не смутил. — А зачем обращаться друг к другу на "вы"? — пылко прошептала Паулина. — Эти балахоны и стрижки делают нас равными. — Здесь не самое подходящее место для сантиментов, — оборвала её Тильда, озираясь. — Я чувствую, если нас застигнут за болтовнёй, нам будет несдобровать. Оливия первой поняла её слова и бесшумно выглянула из окружавшей их темноты. И последовавшая за ней Паула неуверенно спросила: — Куда же мы идём? — Неважно. Нам главное понять, где мы оказались, — Тильда совсем не была уверена, что в компании здесь безопасней. С самого утра она чувствовала только страх и озлобленность, которые вряд ли могли бы уступить место другим, куда более приятным ощущениям. Сам вид этого места отрицал существование любви и радости — казалось, здесь всё предназначалось для того, чтобы страдать. Даже невыносимо колючая нижняя рубашка. Слившись с безмолвными тенями, четверо потерянных девушек миновали тёмный зал и попали в зарешеченную галерею — такую же мрачную и холодную. Архитектор словно умышленно использовал только чугун и гранит, не допуская ни одного светлого тона — и впечатление оттого производилось крайне угнетающее. В этом коридоре хотелось прятаться друг за друга и говорить только шёпотом — и девушки молчали, невольно глядя только по ноги. Только Крисзенс тяжело дышала, не отойдя после слёз — и Тильду это тяжёлое дыхание раздражало невероятно, хотя раньше для неё не имели значения подобные вещи. Она старалась думать о той девушке в венке из роз — и в самой глубине души хотела посмотреть на неё ещё раз. Не доходя до очередной арки, девушки услышали крик — кто-то отчаянно вырывался, не сдерживая чувств. Звонкий женский голос — других здесь и не было — громко ругался, и лицо Оливии презрительно дёрнулось, когда она смогла разобрать слова. Тильда такой реакции удивилась — она слышала вещи и похуже, в отличие от них, для которых и "дурак" звучал оскорбительно. На площадке между двумя терявшимися внизу лестницами несколько женщин в балахонах удерживали мечущееся красное пятно, которое и оказалось кричащей девушкой. С верхней галереи, где они оказались, Тильда видела только белое пятно её лица и гриву чёрных волос, которые шевелил сквозняк. Весь её облик являлся продолжением крика, лишённого смысла и содержания — и Тильда едва боролась с желанием заткнуть уши. Из-за холодящего душу воя она не слышала, что могли говорить другие — но молча взирать на происходящее не собиралась. — Что с ней делают? — спросила Паулина совсем по-детски. — Её делают такой же, как мы, — отозвалась Оливия, чьё бледное лицо, казалось, само по себе маячило в воздухе. Тильда не собиралась их слушать — и пройдя в сторону, спустилась по соседней с площадкой лестнице. Никто не услышал её тяжёлых шагов — девушка в красном кричала так, что от этого рёва должны были рушиться каменные стены. — Отпустите её, — попросила Тильда равнодушно и сурово: так, как говорила со всеми. Женщины, напуганные её внезапным появлением, на мгновение отпустили локти девушки, которая замолкла, с удивлением глядя на явившееся из темноты спасение. Как и у всех здесь, глаза её оказались заплаканными. Тонкие губы всё ещё кривились и дрожали; на острых скулах горели два красных пятна. Её всю как будто нарисовали кровью на снегу, и это отпугивало, заставляя с опаской всматриваться в искаженное, но приятное лицо. — Мы никак не можем с ней совладать, — женщина, видно, приняла Тильду за одну из старожилов. — Сделайте хоть вы что-нибудь. Она откликается на Ульрику, учтите. — Вы не сделаете! — рявкнула девушка, походившая в эту минуту на фурию. Одна из женщин тут же схватила её руку, но в ответ получила грубый удар и крик: — Вы не смеете меня тронуть! Тильда поморщилась, но в душе её проснулось искреннее участие. Когда её саму привели сюда, Тильда смиренно молчала, опустив голову. Она могла уложить этих женщин одним пальцем, но боялась лишний раз поднять глаза — и потому почувствовала солидарность к вопящей бунтарке. Ульрика казалась немного тоньше и меньше её самой, но не могла защищаться иначе. Людям их пола не дано уметь сражаться. — Пойдём со мной, — попросила Тильда, держась в отдалении. — Надо говорить "прииди ко мне, сестра моя в Небесах"! — набросились на неё женщины. Тильда едва успела прикрыть голову перед тем, как услышала топот бегущих ног. Очнулась она уже в просторном и светлом зале, не сразу поняв, что лежит на полу. С потолка недобро улыбалось множество круглых рожиц в обрамлении золотых крыльев. Но их вскоре заслонил смутно знакомый образ. Это оказалась Ульрика, но теперь с её курносого лица исчезло зверское выражение. Она внимательно, почти со страхом и одновременно с участием вглядывалась большими запавшими глазами в лицо ничего не понимающей Тильды. Между тоненьких бровей залегла некрасивая складка. — Они тебя били. — Тильда не сразу соотнесла шевеление губ Ульрики со спокойным голосом. — Мы едва успели тебя оттащить, — уродцы с крыльями скрылись за странной шляпой Паулины. — Но мы не умели драться и пострадали сами, — раздался рыдающий голос Крисзенс. — И нам сказали, что тебя наказали за неправильное обращение к... как они сказали? — Это говорила Оливия. — К послушнице, — поправила её Паулина и продолжала: — Они сказали, что ты будешь молиться в этой комнате двенадцать часов. Но мы боялись оставлять тебя одну, ты наверняка вся в синяках... — Так это монастырь? — Тильда тут же села, чувствуя, как с приливом ярости к ней возвращаются силы. — Я думала, что попала в тюрьму. — Здесь даже хуже, чем в тюрьме, — пожаловался позади незнакомый голос. Там на коленях стояла девушка в больших круглых очках, которую Тильда узнала по расцарапанному лбу. Она, видно, стояла давно и шаталась от слабости, как былинка. Тильда видела только её руки, не скрытые одеждой, и тонкость пальцев девушки оказалась неприятным поражением. — И это ещё не самое худшее, — продолжала незнакомка, осторожно разглядывая кучку девушек. — Меня уже познакомили с правилами этого монастыря. — Кто бы ты ни была, я не собираюсь подчиняться этим правилам. — Грубо ответила Тильда, поднимаясь. Девушка тут же в страхе приложила ко лбу сложенные ладони, и Тильда поняла, что молящаяся — такая же затравленная, как все здесь. И попала едва ли не сегодня в условия, совершенно чуждые нормальному человеку. — До сегодняшнего дня меня звали Кристиной, — пискнула девушка в очках и втянула голову в плечи. Теперь на ней вместо волос был серый уродливый мешок. — Значит и мы будем звать тебя так же, — заявила Тильда, ещё не понимая, что пугает её. — Мы все любим свои имена и не захотим их лишаться. Вставай. Кристина взглянула на неё исподлобья, замешкавшись, но всё же поднялась. Она привыкла подчиняться всем беспрекословно — и Тильде это не понравилось. Одна из тех послушных натур, чьей мягкостью злоупотребляют — такими людьми жестокосердные вытирают пол, а добрые деликатно управляют. Здесь же из каждой делали половую тряпку. — Отныне мы будем вместе, — без предисловий Тильда подвела Кристину к остальным. — А когда мы вместе, никакие наказания не страшны. Где-то над потолком зазвонил колокол.