Ангелов нет, когда они нужны

***

— Это Господь. У него ты можешь попросить всё, что захочешь, — объяснил дочери герр Лоренц, когда они вошли в собор и остановились у ближайшей скульптуры. Пятилетняя Кристина нерешительно подняла глаза на деревянного человека с нелепо вытаращенными глазами — творения средневековых художников оставляли удручающее впечатление. — Всё, что пожелаешь. — Повторил отец и слегка тряхнул её ручку. Но Кристина ему не верила. Она верила в Вайнахтсманна, в домового, даже в страшную буку — но в то, что эта фигура может исполнить любое её желание, не верила. Но с отцом не допускалось спорить — несмотря на тщедушный вид, руки у него были очень тяжёлые. — Ну? — Спросил герр Лоренц, начиная раздражаться, и брови над маленькими глазами угрожающе сдвинулись. Испугавшись последствий этого взгляда, Кристина поспешно сложила ладони и устремила взгляд на обложенную лилиями скульптуру. Единственным достоинством таких просьб оказалось то, что можно было произносить их про себя. Но Кристине казалось, что отец может прочитать её мысли — и потому она, поспешно собравшись с силами, взмолилась: «Господи, пусть папенька никогда не сердится на меня.» Но деревянный Христос смотрел куда угодно, но только не на неё — и Кристина очень сомневалась, что он её услышал. После они обошли весь собор — перед каждой картиной и скульптурой герр Лоренц невыносимо долго молился, а Кристина складывала руки и шевелила губами по его команде. Она ещё не знала азбуки, но отец предусмотрительно забил её голову молитвами и правилами обрядов. Молитву об упокоении души отошедшей в небытие матери Кристины отец и дочь читали вместе, не отводя глаз от жуткой костлявой фигуры в кровавых пятнах. У герра Лоренца покраснели глаза за маленькими круглыми стёклами — то ли он действительно так жалел покойную жену, то ли вспомнил о бутылке, к которой прикладывался, когда не находил спасения от воспоминаний. У изображения "Моления о чаше" герр Лоренц едва не разрыдался, хотя каждый день молился здесь, искренне считая, что только Господу под силу спасти его от пьянства. А Кристине оставалось стоять рядом и, в свою очередь, молиться о том, чтобы эта отвратительная процедура скорее кончилась. В другом конце собора крестили ребёнка, который отчаянно кричал от ощущения чужих рук и холодной воды. Кристина же считала, что могла бы кричать вместе с ним — из солидарности и того, что ему предстоит терпеть то, что делали с ней. Выходя из собора, Кристина жалась к отцу, потому что на ступенях сидели страшные грязные нищие — герр Лоренц всегда старался быстрее пройти мимо них, никогда не давая им на водку. Потому что сам нуждался в этом зелье. Но, отойдя от церкви, он всё ещё шёл слишком быстро, никак не соотнося свой громадный рост с мелкими шагами дочери. Кристина отстала от него, чтобы успеть посмотреть всё вокруг — и герр Лоренц не беспокоился до того момента, пока дочь не побежала к нему, зажав в тонких пальцах червяка. — Какая гадость! — Закричал он, одним ударом заставляя Кристину разжать руку. Его нисколько не смущало, что вокруг сновали люди — пьяницы отличаются редкой беззастенчивостью. И когда вдовесок за дурное поведение отец отвесил ей подзатыльник, Кристина поняла — Бог ей никогда не поможет.

***

— И что это значит? — Паулина оказалась самой любопытной, как все поняли по её реакции на колокольный звон. В отличие от утреннего, в нём преобладал несколько иной мотив. — Мы должны помогать матушкам ухаживать за грядками, — пояснила Кристина. Голос у неё оказался тихий и неуверенный, а вся согбенная, пусть и высокая фигура, делала её похожей на старушку. — Никому мы ничего не должны, — выплюнула сквозь зубы Ульрика, принимаясь яростно ходить из стороны в сторону. Голубые глаза Кристины при взгляде на неё засветились молчаливым восхищением. Тильда наблюдала за ней молча, но без той отстранённости, что проскальзывала в её взгляде раньше. Отныне оставаться в стороне казалось ей ужасной грубостью. — Дайте мне кто-нибудь такой же балахон, тут ужасно холодно, — резко сменила тему Ульрика, потирая голые руки. Только сейчас все заметили, что красное платье практически ничего не скрывало, оставляя ноги и грудь почти обнаженными. Если бы Тильда встретила эту девушку в зале для ночных танцев, то нашла бы фигуру Ульрики без сомнения прекрасной. Но в этих мрачных стенах Ульрика выглядела не иначе, как жалко. Рядом раздался шорох ткани — то Паулина сняла свой балахон, оставшись в шерстяной рубашке, и протягивала его остолбеневшей Ульрике. Та приняла одежду без колебаний и пояснений, а остальные замерли в пристыженных позах, понимая, что могли сделать так же. Ульрика неохотно просунула руки и голову в соответствующие отверстия — балахон, сидевший на Паулине мешком, оказался ей как раз. Только распущенные волосы, в которых горела красная прядь, никак не вязались с этой одеждой. Ульрика вертелась, не переставляя оправлять тяжёлые складки ткани. Губы её недовольно дёргались, словно собирая исторгнуть ругательства — но Ульрика молчала. Вряд ли из-за того, что смущалась общества молчаливых и напуганных девиц. — Только тебе понадобится ещё такая шапка, — Паулина осторожно тронула плечо Ульрики, указывая на свою шляпу. — Она называется "клобук", — торопливо поправила её Кристина и снова уткнула глаза в пол. Ульрика недобро на неё покосилась, удивлённая такими познаниями, но заправила волосы за уши и предложила: — Я так и не поняла, куда попала. Пойдёмте разузнавать. — Боюсь, тебе несдобровать, если ты появишься им на глаза вот так, — Кристина решительным жестом оторвала от подола широкий кусок ткани. Старая ткань и без этого едва не трещала по швам. — Завяжи голову хоть этим. Когда Ульрика стала относительно напоминать монахиню — если здесь обитали именно они, а не страшные чудовища — девушки решили выглянуть из зала. Там, за дверью, уходил в темноту чёрный коридор — то, что они и ожидали увидеть. И никакого света в конце они не видели. — А что с нами сделают, если мы ослушались и не выполнили наказание? — Крисзенс оказалась невероятно беспокойной и подчинённой особой, что выглянувшую в коридор Тильду раздражало до крайности. Паула, с неодобрением оглянувшаяся в сторону товарки, похоже, тоже отличалась бунтарскими взглядами. Уставшая кричать Ульрика молча рассматривала пол, а молчаливой от природы Оливии хотелось поддержать её — вот только слов никак не находилось. — Молись, чтобы тебя не заставили сидеть в подвале, прикованной цепями к стене, — мрачно и совершенно серьёзно пресекла Кристина терзания Крисзенс. — Здесь и правда такое есть? — У Оливии при этих словах ожили только глаза. Всё остальное лицо словно сковал паралич. — Есть. — Мрачно кивнула Кристина. — Я видела много подобного. Они таким образом стараются навязать свои правила игры. Тильда вздрогнула, вспоминая, что самым мрачным местом ей казался подвал в отцовском доме — и представить не могла, что места отбывания наказания могут быть и страшнее. — Зачем же они так? — Тихо воскликнула Паулина, заламывая тоненькие руки. — Где мы очутились? — Боюсь, это можно понять только по ходу действия, — задумчиво процедила Кристина, больше не выглядевшая запуганной. Вытянутое лицо с мягкими блеклыми чертами обрело напряжённое, хищное выражение, и на бледных щеках появились сердитые складки. В гробовом молчании они дошли до конца коридора, и взгляду шестерых девушек предстала такая же лестница, на которой спасли Ульрику. — И что же это? — Паула в недоумении нахмурила коротенькие брови. — Мы сделали круг? — Это лабиринт. — Кристина, отчего-то ориентировавшаяся лучше всех, оставалась до противного мрачной. — Они хотят нас запутать. Кто были эти "они", Тильда так и не поняла до конца — но ждать, когда их найдут здесь и подвергнут ужасным пыткам, она не намеревалась. И потому сердито оглянулась на Кристину: — Должны же мы придти хоть куда-нибудь! — А сбежать отсюда никак нельзя? — С сомнением оглянулась Ульрика. Импровизированный платок мешал ей, и девушка постоянно встряхивала головой. Оливия обхватила прут на ближайшем окне и попыталась его потрясти. Но он, выкованный из невероятно прочной смеси, остался бы непоколебим даже под самыми могучими руками. — Решётки. — Констатировала она, встретившись с ожидающими взглядами остальных. — А у нас нет ничего, чем можно было бы их перепилить. — Наша судьба — оставаться здесь до скончания дней своих, — Кристина отцепила руку Оливии от решётки, пристально оглядывая девушек, не желавших смириться со своей участью. Она так сурово смотрела через толстые стёкла, что Тильде в какой-то момент стало смешно. Подумать только, самая слабая пытается ими управлять. — Ты говоришь так, как будто являешься главой этого места, — хоть Тильда и молчала, её мысли угадала Ульрика. — Тебя саму наверняка в детстве по монастырям затаскали, да мозги-то и промыли, — недобро процедила она, совершенно не боясь реакции. Маленькое лицо Кристины злобно сморщилось, напоминая морду химеры — и Тильда не заметила, как тоненькие пальцы вцепились Ульрике в лицо, а лестничную клетку огласил двухголосный визг. Тильда не собиралась в это вмешиваться из-за невозмутимости, ставшей в последнее время нездоровой. Но никто не ожидал, что в драку ввяжется Крисзенс с воплем: — Не хватало ещё, чтобы вы все ещё друг друга возненавидели! Остальные оглянулись на Тильду так недобро, как будто вина за ссору лежала на ней. Тильда же, не терпевшая любые конфликты, отвернулась, словно не имела ничего с ними общего. Она впервые оказалась вынуждена постоянно пребывать в обществе и страдала, не зная, что поделать с природной нелюдимостью. «Вот сейчас я закрою глаза и уши, — подумала она, чтобы успокоиться, — и проснусь в деревне на сеновале, а через приоткрытую дверь будет видно звёзды...» Тильда зажмурила глаза и с силой распахнула их — но вокруг по-прежнему стояли каменные стены тюрьмы, называвшейся монастырём. — Тильда, — она услышала, как Паула встаёт на цыпочки и осторожно касается её плеча, — нам всем сейчас неприятно и тяжело. Но если мы не будем вместе, нам будет ещё труднее! — Ты это уже говорила, — Тильда смахнула её руку с плеча так раздражённо, как будто Паула была противным насекомым, и закричала, что было совершено не в её характере: — А мне не надо повторять два раза! Я хочу побыть в одиночестве, чтобы спокойно пережить этот кошмар! Все оглянулись на неё, как на умалишённую — и Тильде захотелось замкнуться в себе окончательно, чтобы никогда больше не произносить ни слова. От крика саднило привыкшее молчать горло, а пристальные взгляды сверлили спину почти ощутимо. Тильда уходила — пускай ненаученные жизнью крикуньи пытаются найти общий язык, пока она попытается найти отраду в собственном обществе. В себе Тильда никогда не разочаровывалась. Она старалась не слушать и не оборачиваться на испуганные и осуждающие крики — шла в полную неизвестности темноту, надеясь, что придет хоть куда-нибудь. Выход должен быть из любой ситуации — это Тильда помнила твёрдо. На пути постоянно попадались повороты, винтовые лестницы, галереи — хоть Тильда и старалась идти только вперёд. Но пройдя очередную лестничную клетку, Тильда с равнодушием поняла, что заблудилась. Однако это не вызвало в ней паники, как это бывало раньше. Обычно она хорошо ориентировалась, но здесь смещались привычные понятия, заставляя смиряться и принимать местные правила поведения. И, едва не свалившись на пол от голода и усталости, Тильда в последний момент успела побороть мысль о том, что хорошо было бы вернуться к девушкам и помириться с ними. «Нет, я буду бороться одна до конца», — собрала она волю в кулак, пытаясь слюной смочить пересохшее горло. Тильда не представляла, когда здесь подают еду и где — и сейчас готовилась согласиться даже на хлеб и воду. Но оказавшаяся за лестницей комната не имела ничего общего с трапезной. Маленькая и тесная, с одним тусклым окном на потолке, она больше напоминала кладовку. По крайней мере, Тильде она показалась прекрасным местом для уединения. Но со стены напротив на неё уставились стеклянные глаза, принадлежавшие искусно выполненной восковой фигуре Христа на кресте. Зрелище она представляла настолько отвратительное, что Тильде даже стало любопытно — в глубине души она не могла устоять перед картинами кровавой расправы. Подобные зрелища вызывали у неё неконтролируемый восторг, и перед ужасными красными дырами на теле Христа жажда и голод будто отступили. Но только она подошла поближе, из темноты выскочила фигура с криком: — Сюда нельзя заходить! Тощие руки с острыми длинными пальцами вцепились Тильде в горло, но у той всё же хватило сил просипеть: — Но я совсем недавно здесь, заблудилась, и думала, что вы подскажете мне дорогу... Добрая женщина, — прибавила она нерешительно. — Меня следует называть "мать Распятие"! — закричала та в ответ, и Тильда впервые увидела, что у всех "матерей" одежда открывала только глаза. Тильде не хотелось спорить и сопротивляться, но она зачем-то нашла силы доверчиво спросить: — И что же мне будет за то, что я назвала вас неугодным образом? Ответом ей было лишь одно слово: — Карцер. Потеряв из вида Тильду, расстроенные девушки могли лишь переминаться, не зная, куда себя деть. Ульрика и Кристина смущённо просили друг у друга прощения, но слаженности и готовности заступиться они не видели. Девушки остро нуждались в человеке, который мог бы их направить и помочь. Таким человеком все видели Тильду, но она бросила их, даже не подумав, что без неё будет не справиться. Оливия, трезвее всех относившаяся к жизни, несмотря на экзальтированную внешность, хотела предложить отправиться за Тильдой, но остальные и слушать её не хотели — только Паула поднимала глаза такие ожидающие, как будто интересовалась её мыслями. — Ну раз ничьё мнение тут никого не интересует, я тем более не собираюсь в этом участвовать! — Сердито взмахнула Оливия широкими рукавами своего балахона, но, услышав свой крик, испуганно замерла. Всю жизнь она представляла из себя очень спокойного, почти непоколебимого человека. И что с ней творится, если она изменяет себе и кричит так, что сама пугается? Судя по встретившимся им монахиням, в этой тюрьме даже самому уравновешенному человеку не оставалось ничего, как озвереть и стать буйнопомешанным. А отправить Оливию в сумасшедший дом её родители грозились ещё давно. И теперь Оливия боялась за них всех — даже за доброжелательную и в мирской жизни наверняка веселую Паулу, которая тщетно пыталась призвать остальных не смиряться с тяжёлым положением. Чтобы сохранить разум, поддаваться здешнему распорядку было никак нельзя. Пока они пытались решить, как действовать без Тильды и как искать её, за стенами монастыря всё не стихал звон — но все перестали уделять ему внимание. Даже Кристина, неизвестно где узнавшая местные обычаи. Она больше всех волновалась за Тильду, сама не зная, чем ей запала в душу эта мрачная нелюдимая девушка. — Почему вы не идёте в трапезную? — Вдруг услышали они позади угрожающий голос. — Это звонят к трапезе! Из темноты злобно и сурово глядели маленькие глаза стального цвета — остальное надёжно скрывала чёрная ткань. — Матушка, — взялась отвечать Кристина, — мы пострижены совсем недавно и ещё несведущи в том, как всё здесь устроено. Поэтому мы взмолились Господу о том, чтобы Небо послало нам помощь — и в ответ на нашу молитву пришли вы, — вымученно улыбнулась она под конец. Взгляд женщины немного смягчился. Ничего не говоря, она махнула им, направляясь по широкой лестнице вниз. Судя по тому, как долго они шли, трапезная находилась в подвале, и в прорезанные под потолком оконца было видно только небольшой кусочек неба. Но в окна никто не смотрел — все сосредоточенно уставились в деревянные миски, а опоздавших даже не удостоили взглядом. Вид пищи заставил Ульрику сморщиться — но остальных слишком мучал голод, чтобы они могли обращать на это внимание. Паулина уже хотела сесть, но монахиня одернула её, говоря тем же угрожающим шёпотом: — Сначала вы должны поблагодарить Господа за эту трапезу. Паулина непонимающе подняла брови. Однако добрая женщина посчитала, что на этом обязанность покровительства закончилась — и, пробормотав что-то в сложенные ладони, она опустилась за стол. Никто здесь не стал удивляться тому, что новенькие не знают молитв — их занимало куда более важное дело, а в молитвах здесь все были сведущи. Ульрика со вздохом оглядела замерших в растерянности подруг — даже Кристина развела руками. И в ответ на беспомощные взгляды обернулась к деревянному распятию на противоположной стене, громко сказав: — Господи, спасибо тебе за эту еду! Может быть, Ульрике показалось, но в этот момент один из чёрных балахонов фыркнул. После этой более чем странной молитвы девушки сели к остальным — и если Кристина безропотно принялась за суп из крапивы, то Ульрика с нескрываемым отвращением поводила ложкой в коричневой жиже и с надеждой оглянулась, думая увидеть что-то более привлекательное. Около её локтя оказалась миска с вареной свеклой, откуда торчал рыбий хвост — более отвратительного сочетания Ульрика не видела никогда. Остальные к такой пище привыкли и судя по тому, как быстро и молча расправлялись со скудными порциями, действительно считали это манной небесной. Не зная, что её гримасу заметили, Ульрика осторожно подцепила немного свёклы — она единственная выглядела относительно съедобной. В детстве от вида этого овоща Ульрику начинал терзать невероятный страх — до того она считала вкус свёклы неприятным. Вот и сейчас горло сжалось, не желая пропускать внутрь эту гадость. Сладкая свёкла пахла рыбой, и Ульрика в одно мгновение позеленела, чувствуя скрутившую желудок тошноту. Нужно было бы убежать, но куда? По правую и левую руку от неё сидели тени в балахонах, как выйти отсюда, Ульрика не помнила — и потому в панике прижала руки ко рту и с силой сглотнула. От вида костлявого рыбьего хвоста из желудка поднималась тошнота невыносимо сильная — а не смотреть в миску здесь не допускалось, как поняла Ульрика по поведению монахинь. — Ну и гадость, — решительно произнесла она и с грохотом отодвинула миску. На Ульрику уставилось множество глаз — даже невольные подруги таращились с ужасом и неодобрением. «Не отводи глаз, — вспомнила Ульрика свой старый завет, — иначе они чувствуют страх.» И со спокойным видом оглянулась. В тишине было слышно, как перед лицом такого нарушения распорядка у терпеливых женщин скрипят зубы. Женщина, сидевшая во главе длинного стола, поднялась — Ульрика заметила, что над лицом, похожим на бульдожью морду, белела бумажная шляпа с загнутыми полями. С видом таким, как будто это было ниже её достоинства, женщина подошла к Ульрике, которая ещё находила силы сохранять самообладание. Бесцеремонно ощупала повязку на густых волосах, проверила шею, удивившись отсутствию креста — от её пальцев пахло ладаном, и Ульрика чувствовала, как предательски щекочет внутри носа. — Ты должна всё это съесть, — у женщины явно защемило лицевой нерв, потому что морщины напоминали застывшую маску. — Или будешь вылизывать пол. У сидевшей напротив Кристины дернулся угол рта. Но Ульрика поразительным образом оставалась спокойной — и сама не поняла, как смогли нагло ответить: — Я делаю то, что считаю нужным. А потому не стану выполнять ни одно из двух. Женщину напрягал безмятежный взгляд небесно-голубых глаз, направленных в её собственные — смотреть здесь разрешалось только в пол. Но Ульрика одним видом нарушала все мыслимые и немыслимые правила. — Тогда, — старая женщина на мгновение замешкалась, закусывая тонкие губы, — ты отправишься в карцер. И до вечерней службы будешь молить там у Господа прощение. У Ульрики лишь слегка дёрнулась бровь. Положа руку на сердце, она именно к этому и готовилась, но никак не ожидала, что обычно хладнокровная Оливия подскочит с криком: — Нет, мы пойдём вместе с ней! — И почему же? — поинтересовалась старуха. — Потому что... — Кристина заломила руки, поднимаясь, — Христос велел разделять страдания ближнего. — Он такого не говорил, — бесцеремонно оборвала её женщина. Чёрные балахоны зашевелились, отрываясь от еды, хотя это было запрещено уставом. — Где у вас карцер? — не выдержала Ульрика, мрачно глядя старухе в глаза. Она в этот момент походила на грешника, который, оказавшись в Аду, умоляет Сатану оставить его, ибо Рай был бы настоящей пыткой. — Тут уже сидит одна провинившаяся, похоже, из вашей компании, — поделилась секретом одна из монахинь, пока пыталась в темноте разобраться с ключом и замком. — А коллективная молитва всегда самая сильная. Маленькие карие глаза хитро сощурились — видно, под покрывалом женщина улыбнулась. Девушки разглядели знакомую фигуру только, пообвыкнувшись с темнотой — до этого слышали только гулкие шаги. Тильда торопливо ходила по крохотному клочку пространства, и на робко стоящих у двери девушек посмотрела совсем недобро: — Пришли вернуть меня на путь истинный? — Нет, — решила ответить за всех Ульрика. — Нам не понравился местный обед, и за это нас отправили сюда. — И с тобой нам не так страшно, — робко вставила слово Кристина. — Мы были слишком обозлены и напуганы, чтобы адекватно реагировать на здесь творящееся, — пробормотала Оливия. — А ты убедила нас, что всё возможно исправить, — Крисзенс то и дело вслипывала, от простуды или же от раскаяния. — И мы — но лично я точно — хотели бы попросить у тебя прощения и предложить дружбу, если она здесь возможна, — жалобно и ласково произнесла Паулина. Тильда почувствовала, как вокруг неё собрался тесный круг, но ей впервые не было тяжело. Они действительно раскаивались — и Тильда сглупила бы, если отказалась взять их под свою защиту. Они видели в ней сильного человека, созданного предводить и направлять — но ещё не замечали, что Тильда была душевно слабее их всех. Но ей доверяли, и это существенно повышало настроение. Тильда позволила себя обнять, однако же разочаровывалась в этой попытке завести дружбу до тех пор, пока Кристина не протянула что-то со словами: — Я взяла для тебя из трапезной кусочек хлеба. И, принимая из её рук чёрствый хлеб, Тильда поняла — с этой девушкой она точно поладит. Тесно сплочившись, дабы согреться, они сели на каменный пол. И Ульрика первой нарушила молчание: — Что же мы будем делать отныне? — Досаждать им, пока не поймут, что нас лучше выкинуть отсюда, — предложила Паулина. — Родители платят за наше содержание, поэтому мы должны были подчиняться распорядку, — вздохнула Крисзенс. — А здесь нет ничего, что можно было бы обозначить словом "содержание". — Я читала устав, — Кристина сняла очки, никак не нужные ей в темноте. — Тут нет телесных наказаний, только моральные или унижающие. Мы в любом случае сможем их обойти. — Ведь все слепо подчиняются уставу, думая, что он написан кровью. — Заключила Оливия. — А чем скорее мы начнём это делать, тем скорее нас отсюда выкинут. — Даже если мы умрём от голода, но хотя бы свою душу оставим свободной? — задумчиво пробасила Тильда. Кристина облокотила голову ей на плечо, и Тильда боялась двигаться, не зная, что это — усталость или проявление симпатии. — Именно так, — твёрдо заключила Ульрика, не оставляя места для возражений. С этого момента девушки принялись делать всё, лишь бы не стоять долгими часами на службах и не молиться. Они исправно работали в саду, дабы иметь хотя бы пищу — но стояла весна, и на грядках рос только салат и редис. Остальное же покупала сестра, которой доверяли настолько, чтобы выпускать её в город — она была настолько старой и набожной, что помнила только одну дорогу — к монастырю и обратно. А девушки ни в коем случае не собирались стать именно такими. И потому, едва искупив одно наказание, снова нарушали устав. Они пели, громко разговаривали, смеялись, нисколько не боясь обещаемой монахинями кары Господней. Их всё чаще запирали в карцере, не видя другой управы, а девушки, как соловьи из известной басни, делали всё как можно хуже, лишь бы поскорее очутиться на воле. Но пока единственным местом, где их не трогали, но хотя бы исправно кормили, был карцер. Чтобы не умирать от скуки в тесном помещении — девушки были ещё слишком мало знакомы — Ульрика научила их непристойным песням. И так, вместе отбывая наказание, они сдружились ещё крепче, хотя до сих пор знали друг друга только по именам. Лишенные общества мужчин, они начали чувствовать чрезмерно нежную обоюдную симпатию — и, ничуть не испугавшись этого греха, в душе согласились однажды перейти на более крепкие отношения. Всем стало ясно, что Тильда неравнодушно относится к Кристине, а Оливия и не думала скрывать, что симпатизирует Пауле. Только плаксивая Крисзенс всё ещё пребывала в нерешительности, а Ульрика была слишком занята обдумыванием возможного побега. Однажды вечером, когда девушки, провинившись за исполнение крайне богомерзкой рождественской песни, делали вид, что молились, их разбудил звон — но в этот раз он звучал совсем по-другому. Слишком громко и угрожающе. Сестра, приносившая им воду и хлеб, пришла без еды и мрачно смотрела на сбившихся в угол девушек. Вид она имела такой, как будто значение этого звона было самим собой разумеющимся — но девушки не двигались, вперив в женщину яркие блестящие глаза. — Разве вы не слышите? — недоверчиво вопросила она. — Это вас вызывает мать настоятельница. Мать настоятельница являла собой ту самую старую женщину, которая хотела заставить Ульрику давиться свеклой. И этого девушкам хватило, чтобы заранее ожесточиться против этой женщины. — Либо нас сожгут, — предупредила Ульрика по дороге к главной в монастыре келье, — либо выгонят отсюда поганой метлой. — Я надеюсь на второе, — вздохнула Крисзенс. Глаза её блестели — но уже не от слёз. В недоумении они столпились перед дверью в комнатушку, такую же мрачную и тесную, как у них — не верилось, что здесь все действительно равны. Равенством тут, правда, и не пахло, как и в любом другом обществе — но девушки поняли это только при входе в "келью". Так, по словам Кристины, называлась эта комната. Единственным украшением кельи оказалось маленькое золочёное распятие — у девушек из убранства была лишь штукатурка. Мать-настоятельница стояла посередине, и всех неприятно поразило выражение её постного лица, имевшего удивительное сходство с мордой бульдога — такую женщину никто бы не посмел назвать женщиной. Она и на женщину мало походила — широкая ряса ослепительного золотого цвета скрывала всякие признаки пола, и только белый, как у Паулины, клобук, делал её монахиней такой же, как все здесь. — Вы уже прославились своим распутным поведением. — Заговорила она без единого чувства в лице. Даже губы настоятельницы едва шевелились — словно в каменного истукана вселили человеческую душу. Но перед девушками стоял человек с каменным сердцем. Настоятельница неожиданно сомкнула губы, остановив на девушках бледные глаза непонятного цвета и выражения. Для неё самой это было привычно — никто здесь не проронял лишних слов, помня, что надо говорить, только если фраза собеседника имеет вопросительную интонацию, в остальных же случаях молча внимать. Матушка уже давно не видела, чтобы её и комнату так жадно ощупывали взглядами. Она ожидала видеть их напуганными и беспрекословными, но не ожидала ненависти в уставленных на себя глазах. Девушки стояли кучкой, тесно прижавшись друг к другу — и сломить их было бы не так-то просто. Во взглядах девушек ясно читался ужас и неприязнь — они ей не доверяли и не собирались считать своей матерью. Однако с такими настоятельница сталкивалась не впервой и знала, как сделать их послушными овечками. Но преследовать эту цель ей уже надоело. Строптивицы нуждались в более изощрённом наказании. — И потому для вас и для нас будет лучше, — продолжала матушка тем же неспешным и звучным тоном, — если вы уйдёте проповедовать Божье слово подальше отсюда. Своим присутствием вы только оскверняете нашу обитель, но освободить вас от обета я не могу. Ответом ей были сжатые зубы и взгляды почти угрожающие — словно злые собаки, потерявшие способность лаять. — Но я же ничего не понимаю в религии, как я смогу проповедовать? — Услышала матушка испуганный голос и в самой глубине души усмехнулась. — Молчи! — Последовал столь же тихий, но сердитый ответ. Это говорила девушка в нелепой повязке, чьи глаза казались ещё больше от пятен несмытой туши — настоятельница до пострига тоже не чуралась косметики, но сейчас малейшее желание подопечных приукрасить себя вызывало в ней ярость. — В обители нельзя говорить поперёк того, кто главнее вас. — Матушка едва заметно покачнулась. Видно, ряса была вышита чистым золотом, и даже стоять в ней было испытанием. — Вы и так прошли достаточно наказаний, не успев сделать ничего для Господа, — в её словах появился укоряющий тон. — А там вы может и искупите свою вину. Она прекрасно видела, что эти шестеро ничего не знают о её любимом Боге и ненавидят его, не понимая большей части произнёсенного — и только за очками одной из них иногда пробегала искорка, исполненная, однако, искреннего отвращения. За такой взгляд следовало заковать в вериги, но сейчас настоятельнице было не до того. — За горами есть деревня, чьи жители совершенно дики и нуждаются в религиозном просвящении. Вас снабдят минимумом необходимого, чтобы продержаться в дороге — не ожидайте излишеств. В деревне вас примут наилучшим образом, вам останется только прочитать проповедь. На побег не надейтесь — здесь некуда убежать. Она хотела усмехнуться, но любое проявление чувств запретил обет — и матушка снова вперила в девушек неподвижные глаза. Те переглянулись — и вздохнули все шестеро одинаково тяжело. — И что же? — Не выдержала Паулина, когда за ними закрылась дверь кельи. — Теперь нас хотят сгноить в какой-то деревне! — А что за деревня? — Словно очнувшись, поинтересовалась Ульрика. — Я провела там большую часть своей жизни, — мрачно отозвалась Тильда.