Ангелов нет, когда они нужны

Всю ночь девушки провели под обстрелом косых взглядов и пересудов — неслышных, но угадываемых по шевелению губ. Огонь похоронного костра словно сжёг их самих, и утро девушки встретили на ногах, с сухими глазами — у них не нашлось сил, чтобы оплакивать подруг, от которых за ночь осталось по горсти пепла. Местные и не собирались расходиться до домам, надеясь полюбоваться на впечатление, которое произвели сожжением — но утром те немногие, кто во имя религии простоял у костра всю ночь, застали на пепелище только безутешно рыдающую Паулину. Не вытирая слёз, она всё ползала по ещё теплым углям и перебирала их, словно что-то искала. И, вся перемазанная сажей, с радостным воплем воздела к небу руку, где что-то блестящее сверкнуло под восходящим солнцем. Никому не стоило пояснять, что Паулина нашла очки Кристины — но девушка так радовалась, как будто у неё помутился рассудок от горя. И смеющиеся селяне решили так же. Глядя на их веселые искаженные рожи, девушки едва держались, чтобы не забиться в истерическом припадке — хотя им невыносимо хотелось вопить и выть. Но за всех это делала Паулина — не находя более сил рыдать, она кричала, обратив осунувшееся лицо к ослепительному небу, и сжимала очки с оплавившимися стёклами. Остальные — два мрачных изваяния — стояли над ней, не утирая слёз, со стоическим спокойствием глядели на своих мучителей. Они видели их гнусные физиономии, слышали смех, который язык не поворачивался назвать человеческим — но не моргали, зачем-то оставаясь на месте. Ждали, когда селянам надоест издеваться над их горем. Все успокоились, когда налетевший ветерок развеял оставшийся от Тильды и Кристины пепел — мертвые серые хлопья взвились над толпой, растворяясь в пропитанном солнцем воздухе, и исчезли. Это заставило девушек вздрогнуть — они только сейчас осознали, что нужно было забрать прах с собой. Но последнее, что осталось от подруг, улетало к нестерпимо сияющему в центре неба солнцу. — Уходите, — тихо потребовал Петер, за одну ночь, казалось, изменившийся до неузнаваемости. Он стоял против солнца, и на краях его чёрной фигуры дрожали тонкие золотые лучики. Крисзенс беспрекословно подняла с земли всхлипывающую Паулину. И, не поднимая голов, девушки пошли прочь от деревни, боясь оборачиваться и говорить — тогда бы в их сгорбленные спины полетели бы камни. Только когда деревня осталась позади, Ульрика решилась вздохнуть: — Кто мы? — Куда мы идём? — Эхом отозвалась Крисзенс. — Где моя Оливия? — Всхлипнула Паулина, понемногу приходя в себя. Обессиленные ночными страданиями, они молчали, едва переставляя ноги — и хотели придти хоть куда-нибудь, лишь бы не оставаться наедине с раздирающими сердце мыслями. Но где они могли найти приют? Кругом только поле, да лес, и страшный силуэт монастыря на горизонте, куда девушки точно бы не вернулись. Больше никто не мог ободрить их и поддержать — слабые девушки чувствовали себя до противного беспомощными. У них не было с собой ни еды, ни надежды — они шли механически, всё чаще возвращаясь в мыслях к тому, что лучше было бы умереть на костре всем вместе. — Я больше не могу, — прошептала Ульрика, когда деревня осталась далеко за их спинами, а до ручейка, где они когда-то останавливались все вместе, оказалось рукой подать. — Давайте сядем около того пня. Мы сойдём с ума, если не дадим себе отдыху. Но пень на обочине дороги оказался древним стариком, которого с первого взгляда можно было принять за оживший ковыль — девушки не сразу его заметили и испугались, когда поняли, что оказались на привале у ручья не одни. И теперь в изумлении не сводили глаз с неловко улыбающегося попутчика. У того на лице цвета земли светились маленькие глаза, мудрые и хитрые; длинные смуглые руки походили на корни; ветер трепал его длинные, изжелта-белые волосы, многие десятилетия не знавшие ножниц и гребня. Крепкий, несмотря на возраст, он всё ещё оставался прямым, но свернись бы он поспать на дороге, его бы приняли за трухлявый пень. И девушки, чего уже только не видевшие, поначалу приняли старика за духа этого места. Но дух не мог быть настолько плотским, настолько непроницаемым — и они почти испуганно глядели на пережившего все мыслимые сроки человека. Казалось, он мог читать их мысли, но улыбался, впервые встретив подобную реакцию на свой вид. Уже девяносто девять лет прожил он на свете, успев забыть всё, что касалось его самого — но помня всё остальное. С каждым новым знакомством старик надевал новое имя и создавал себе новое прошлое. И сейчас решил представиться старым Себастьяном. Видел он и войны, и свадьбы, и пиры — но так странно жмущихся друг к другу монахинь ещё не видел и потому не уходил, с любопытством глядя на них. Ему всё больше казалось, что это не настоящие последователи Господа, а ряженые в нелепой одежде — на рынке в соседнем городе старая болтливая монахиня вместо благословения рассказала ему о шести послушницах, которые настолько всем досаждали распутным поведением, что мать настоятельница не нашла ничего лучше, чем отправить их проповедовать — лишь бы с глаз долой. Правда, перед собой старый Себастьян видел только троих, но чувствовал — где-то рядом и другие трое. — Вы, должно быть, оттуда идёте? — Указал он в сторону монастыря, чья зловещая тень оставила отблеск на лицах совсем юных и красивых, несмотря на уродливые клобуки. Такие красивые девушки никак не могли быть монахинями — но старик видел слишком многое, и ко всему мог найти объяснение. — Нет, мы туда возвращаемся, — покачала головой Крисзенс. Старик казался ей вполне располагающим, но девушка ещё не догадалась, что рассказывать ничего не придётся. — И не возвращайтесь, матушки, — взмолился он, нервно сжимая посох из толстой сучковатой ветки.— Это не монастырь, а притон теперь. — Мы туда не своей волей отправились, — перебила его Ульрика, сердито поджав тонкие губы. — И сразу поняли, что это заведение больше на тюрьму похоже, чем на место, где живут Христовы невесты, — прибавила Паулина. Вместо чёток на её груди висели очки. — И только рады были уйти проповедовать, — заключила Крисзенс. Ульрика хмурилась, недоверчиво разглядывая старика — ей не под силу было понять, как легко он догадался об их прошлом. — А проповедовали в той деревне внизу? — Сам не зная, зачем, поинтересовался он. От скуки и одиночества старик говорил со всеми подряд, подолгу задерживая людей — ничего не мог поделать со старческой болтливостью. Но сейчас понял, насколько лишним оказался этот вопрос — у самой красивой нервно задергался глаз, самая маленькая горько зарыдала (и как только он не заметил опухшее от слёз лицо?), а самая высокая судорожно вздохнула, едва переводя дух. Старик знал, что в деревне сожгли двух монахинь — но только сейчас предположил, что они пришли в деревню впятером. Но, как ему говорили, девушек было шестеро. Старик помнил из разговоров, что убитые жителями девушки поразительно различались между собой — одна, с рябым от оспы лицом могла превзойти в силе мужчину, другая же, много выше её ростом, никогда не снимала очки. Очки, которые сейчас болтались у Паулины на тоненькой бечевке. Значит, эти трое вполне могли оказаться подругами тех, мёртвых — только где же тогда шестая? — В монастырь вам опасно возвращаться, — решил предупредить их Себастьян. Чем-то необъяснимым ему девушки понравились. — Отправлять нас туда тоже было не самой хорошей идеей, — Ульрика попыталась усмехнуться, но вышла безобразная гримаса. — Что же там случилось? — Насторожилась Паулина. — Послушница, которая вернулась туда, устроила резню, — старый Себастьян вещал людям многое, но сейчас ему страшно было об этом даже думать, не то что говорить. — Я узнал это от монахини, которая закупала в городе сушёную рыбу для трапезы. Но в тот день с ней не было её корзинки — сия почтенная сестра рассказала, что все в панике бегут из монастыря в другие обители, ведь взбесившуюся послушницу ничем не образумить — она только смеялась на уверения в том, что за убийства святых сестёр будет гореть в аду. С ней оказался мясницкий нож, и никто не мог спрятаться или оборониться. Только молоденьких послушниц она пощадила, выгнав их из монастыря. И сейчас, говорят, бродит в тех местах. Себастьян замолчал, увидев крайне странную реакцию на свои слова — девушки слушали его, затаив дыхание и так внимательно, как будто что-то связывало их с пропавшей. — А она не рассказала, как выглядела та послушница? — осторожно спросила Крисзенс, чувствуя, что втроём они не останутся. — Сестра упомянула, что послушницу ту все запомнили, потому что на голове у неё не было ни единого волоса. — Это ведь Оливия! — Вскрикнула Паулина, бросаясь к видневшемуся на горизонте монастырю. — Наша подруга! — Подхватила Крисзенс, хватая Ульрику, которая только и успела поспешно бросить на прощание: — Будь у нас что-нибудь, мы бы вас отблагодарили, дедушка! И глядя на то, как они бежали, придерживая длинные полы балахонов, старый Себастьян впервые за долгие годы почувствовал, как сперло дыхание от ужаса. Были всё-таки на свете вещи, которых он не мог понять. И теперь замер, понимая, что отныне ни в монастыре, ни в деревне не найдет крова и пристанища. — Оливия! Оливия, дорогая! — Выбившись из сил, кричала Паулина, когда до монастыря осталось совсем немного. Крисзенс и Ульрика поддерживали её под руки, хотя сами едва не валились с ног. Но отчего-то молчали, в глубине души боясь призывать единственную в этом мире подругу. — Она нас слышит. Помолчи, — попыталась убедить вырывающуюся Паулину Крисзенс. Краем глаза она заметила приближающуюся из просвета арки тень, в которой ясно виднелось что-то знакомое. — Оливия? Это она? — Прошептала Ульрика, стремительно бледнея. В руке словно плывущей над землёй фигуры зловеще поблескивал нож. И при виде этого ножа их словно приковало к земле, не давая и шагу вперёд. Как зачарованные, они смотрели не на Оливию — на нож в её руках. Все понимали, что она должна была отбросить его и побежать к подругам с радостным криком — но Оливия, казалось, только крепче сжимала нож. — Снимайте клобуки, — скомандовала Ульрика сиплым от страха и сама сорвала покрывала с голов подруг. — Да что же вы застыли, она убьёт нас, если встанем перед ней в рясах! Крисзенс дёрнулась — она походила в эту минуту на мышь, которую змея ввела в транс, прежде чем убить. — Оливия? — Паулина, видя их смятение, начала приходить в себя. — Она же любит меня! Оливия ничего не произнесла, подойдя к ним — за неё всё говорили разверстый в зловещей улыбке рот и глаза, глядевшие радостно и жутко. На прекрасном лице не виднелось ни капли рассудка — но все поняли это, когда девушка молча и медленно занесла над подругами нож. — Оливия, это же мы, — умоляюще выдавила Паулина, заранее чувствуя, как окровавленное лезвие взрезает грудную клетку, вырывая прячущуюся между рёбрами жизнь. Безумная поглядела на неё, не узнавая — и Крисзенс с Ульрикой едва успели зажмуриться, прежде чем в грудь Паулины пришёлся удар, решающий всё.

***

Тильда поправила чепец, бросая последний взгляд в маленькое зеркало. Идеально выглаженный передник, немного румян на бледных щеках и черный кокетливый локон — если людям не понравятся её булочки, они смогут взглянуть на неё саму. Но в творениях рук своих Тильда не сомневалась. Румяные и ещё горячие, залитые вареньем и глазурью — сладости лежали на прилавке с таким гордым видом, как будто соперничали с кольцами из магазина золотых дел мастера, чью витрину Тильда видела из окна булочной. На противоположной стороне улицы, жёлтой от солнца, на синих бархатных шеях скромно поблескивали бриллианты — и по сравнению с булочками Тильды они казались совсем некрасивыми и незначащими — роса, замершая в чашечке цветка, куда скорее способна обратить к себе взгляды своим мерцанием. Мурлыкая под нос какой-то мотив, Тильда неторопливо протёрла фарфоровое блюдце, куда покупатели клали деньги — и, покончив с мелкими приготовлениями, чинно замерла за прилавком. Солнце самым выгодным образом роняло свои лучи на булочки, делая Тильду царицей в этом маленьком, сладко пахнущем царстве, мимо которого никто не мог пройти равнодушно. Колокольчик на двери приветливо тренькнул, пропуская двух девушек, прижимавших к груди плоские сумки. Странно, ещё утро, а они уже на ногах — жаворонки всегда вызывали у Тильды умиление. А нежданные посетительницы ещё и оказались такие опрятные, аккуратно и очень похоже одетые — возможно, гимназистки, судя по белоснежным передничкам и пелеринам. Одна девушка была высокая, с большими очками на маленьком худом лице, обрамленном длинными темными волосами, которые слегка вились, почти достигая банта на поясе. Ей едва доставала до плеч другая девушка с волосами как хорошо вычищенная медь и беспрестанно улыбающимися глазами на круглом лице. Тильде обе понравились сразу, и она улыбнулась, видя, как они смущаются, остановившись у витрины. Девушки тихонько шептались, с величайшим напряжением рассматривая сладости — как будто впервые в жизни столкнулись со столь сложным выбором. Вблизи они оказались совсем молоденькими, почти девочками, с нежнейшим румянцем и доверчивыми глазами — их самих так и хотелось нежно укусить, как мягкие сдобные булочки. Они так очаровательно краснели, сталкиваясь со взглядом приветливой продавщицы, что Тильда не выдержала: — Вам помочь с выбором? — А что у вас самое вкусное? — Рыженькая приподнялась на цыпочки, опираясь о прилавок. — Лучше скажи, что ты сама любишь, Паулина, — шутливо наставила её высокая и снова обратила большие подслеповатые глаза к сладостям. Тильда одобрительно кивнула: — Поверьте, вместе нам будет проще определиться, и тогда вы и ваша подруга точно не пожалеете. Названная Паулиной крепко задумалась, возводя глаза под коротенькими бровями к потолку. И спустя несколько мучительных минут решительно посмотрела на Тильду: — Я фруктовую начинку люблю! — Тогда я могу посоветовать вам ватрушки с персиками, — не растерялась Тильда. — Или яблочные слойки. Но там творог, и если вам он не нравится, то у меня есть обычные штрудели и пирожки с ягодами. — Давайте яблочную слойку, — Паулина не могла отвести глаз от длинной булочки, украшенной сиропом и сушеными яблоками. — Что-то ещё? — Тильда выставила на прилавок тарелочку со словно лакированной сладостью. И, увидев отрицательный кивок, обратилась к высокой, которая всё ещё нерешительно переминалась у витрины: — А вы что желаете, милая девушка? Та вздрогнула, умилительно покраснев под смешок Паулины, и заглянула Тильде в глаза: — Мне, пожалуйста, булочку с корицей в глазури. Забирая блестящие монетки из доверчиво протянутых мягких ладоней, Тильда зачем-то задержала взгляд на девушках — и отчего-то вздохнула с облегчением, увидев над их головами маленькие нимбы.