Ангелов нет, когда они нужны

***

Оливия грустно глядела в окно, за которым на полянке резвились дети. Оливии десять, и она могла так же весело бегать и кричать, но от залитой солнцем полянки её отделяло окно — непреодолимая стена из толстого стекла. Оливия может только наблюдать, едва справляясь со страданием, но на улицу ей выйти не суждено. Да и как она выйдет, если целыми днями не может пошевелиться в кровати от слабости, и только если поправит подушку, то сможет смотреть в окно. Мать отошла за покупками, и Оливия наконец-то может передохнуть от её общества. Мать не боялась оставлять девочку одну — как Оливия может уйти, если из-за частых болезней она прикована к постели? За неподвижность Оливии и достаётся — мать не может провести и дня, чтобы не наказать неповинную дочь. Если Оливия садилась делать уроки, мать кричала: — Это обеденный стол! Раскладывай свои алгебры в другом месте! Но стоит Оливии пересесть за широкий подоконник у единственного окна, мать заводиться ещё больше: — Там сквозняк, тебя продует, опять будешь болеть! И так уже все деньги на лекарства тратим, удивляюсь, как я не померла — в одной комнате дышать твоими бациллами! Она кричит так целыми днями, разучившись говорить по-человечески, но неизменно сталкивается со стеной непоколебимой невозмутимости в лице дочери. Оливия молчит в ответ на все придирки — куда она уйдёт из этой комнатки, если поссорится с матерью? Но мать словно хочет сжить её со света или свести с ума — и второго Оливия боится куда больше. Ведь у неё нет никакой радости, кроме собственной фантазии. У матери есть Господь — она никогда не будет одинока, но Оливии невозможно слушать, как та часами молится у вырезанной из журнала картинки. Она и дочь к этому привлекала, заставляя просить у Господа избавления от болезней — но чем больше Оливия молилась, тем скорее таяла день то дня. Худая, как смерть, она едва могла двигаться, говорила только шёпотом, отчего могла сойти лишь за бледную тень самой себя. Но кто будет любить её — менять на лбу мокрую тряпку, обнимать, когда во сне не дают покоя кошмары, хотя бы кормить тем, что не вызывает отвращения. Но мать не знает, что это — заботиться и любить. Оливия — совершенно чужой ей человек, который однако должен быть во всём послушен. Она не трогает Оливию и пальцем — а с издевательской регулярностью избивает её словами. И как Оливия может считать её своей матерью? Она не знает своего отца, даже не имея возможности представить его по рассказам матери. Но на кого, кроме как на отца, она могла оказаться похожа, если мать безобразна лицом и так же ужасна характером? Оливия из последних сил мнет одеяло, не сводя глаз с детей, которые кричат от радости так, что в ушах что-то замыкается, и самой хочется вопить в ответ. И, пользуясь отсутствием матери, она медленно набирает полные лёгкие воздуха, отчего в груди становится больно и тяжело — и кричит. От крика истрепанные обои словно краснеют, а стекло окна звенит, будто готовое разбиться. Но ничего не происходит — никому не под силу спасти запертую в собственном теле девочку. Только Господу — но разве он может слышать её мольбы, если живёт где-то в космосе? На такое расстояние никакой крик не долетит. Оливии остаётся молча умирать.

***

В небе над окном дома Тильды сгрудились любопытные звёзды. И правда, взглянуть им было на что — за миллионы лет своего существования звёзды ещё никогда не видели женщин, лежащих в одной постели. Кристина прижималась к Тильде уже без той боязни, с какой она легла к подруге на привале. Всё время пребывания в деревне девушки жили у Тильды — места было достаточно. И хотя Тильда просила хотя бы по ночам оставлять её одну, Кристина могла не сомневаться в том, что в этой комнате найдёт спасение от кошмаров. — Что тебя мучило? — Спросила Тильда, поглаживая короткие вихры Кристины. Та с радостью подставляла голову, как ласковая кошка. До этого Кристину никто не ласкал и не целовал, и девушка с детской нежностью льнула уже не к подруге, а к возлюбленной. — Только я закрою глаза и начну погружаться в сон, — пробормотала Кристина, — как там, на внутренней стороне век, появляется страшное лицо. Уродливая карнавальная маска, просто гнусная рожа — я даже не знаю, как это описать. От их вида кровь стынет в жилах! — Но теперь я с тобой, — Тильда уложила руку ей на затылок, зная, что этот жест успокаивает сильнее любых отваров. — Тебе не страшно больше? Кристина согласно угукнула, утыкаясь головой в тёплый изгиб между шеей и плечом. И только приготовилась уснуть в крепких объятиях, как почувствовала на макушке лёгкое прикосновение чего-то мягкого. — Что это было? — Сонно спросила она, перекладывая руки немного выше талии Тильды. — Я... поцеловала тебя. — Кристина не видела, как покраснело лицо Тильды, но слышала её внезапно осипший голос. Этого девушке оказалось Кристина встряхнулась, приподнимаясь на локте, и твёрдо спросила: — Ты меня любишь? Тильда глубоко вздохнула, закрывая глаза — Кристина слышала, как стучит в тишине её сердце, и, боясь ошибиться, уложила руку ей на грудь. — Люблю, — чуть слышно прошептала Тильда, почувствовав, как тонкие невесомые пальцы ласкают через льняную ткань её грудь. — Значит, я в этом мире не одинока, — чуть улыбнулась Тильда, оборачивая лицо к возлюбленной. — А как же Петер? — Ревниво спросила Кристина, на мгновение нахмурившись. Сердитая, она выглядела так забавно, что Тильда с трудом сдержала улыбку: — Петер? Это всего лишь мимо проходящий персонаж. Да, мы с ним любили друг друга, но это было настолько давно, что нет смысла воскрешать прежние чувства. К тому же, ты меня любишь — и никакой Петер мне теперь не нужен. Тильда неловко перевернулась на бок и легонько поцеловала Кристину в уголок губ. Ей всё ещё казалось боязно обращаться с Кристиной так, как просило тело — слишком хрупкой выглядела эта девушка с вопрошающим взглядом поверх очков. — Он набожным себя считает, На стенах в келье - Божий лик. Пылинки с Библии сдувает И паству причащать привык, — раздался с улицы голос подвыпившей Ульрики. Тильда с Кристиной застыли, приподнимаясь на кровати. И тут же к сильному сопрано Ульрики присоединился слабый голосок Крисзенс: — Он любит мальчиков из хора, Что про спасенье душ поют. Смазливый тенор очень скоро Найдёт особенный приют. На стол был свято водружён Священный лик. Перевернулся он, — подтягивала она Ульрике, пока на заднем плане тренькали струны. — Ночь на дворе, а они... — Усмехнувшись, Тильда спрыгнула с кровати и подошла к распахнутому окну. Кристина зевнула, когда широкий темный силуэт загородил ей луну — и, прикрыв глаза, услышала весёлый и обеспокоенный голос Тильды: — Вы же всю деревню перебудите! — Нам-то до этого какое дело? — Ульрика покружилась, приплясывая. В руках у неё была лютня. — Вот если бы нам инструмент дали человеческий, был бы другой разговор. Да, Крисзенс? Крисзенс — видно, она и подпевала — смогла только махнуть бутылкой в знак согласия. Даже в темноте было видно, как подкашиваются у неё ноги. — А остальные где, певуньи? — Выкрикнула Тильда, боясь, что эти пьяницы уже забыли, о чём идёт речь. — Дрыхнут! — Ульрика умелым жестом дёрнула струны и затянула: — Бой на башне, час пробил. В молитве руки он сложил. Он и без женщин свято верит. Любовь он только с ближним делит. Аллилуйя! «А песня-то хорошая», — отменила про себя Тильда и крикнула в спину удалявшимся влюбленным: — Вы только найдите себе другое место для концерта, я ведь тоже хочу уединиться! Крисзенс хихикнула в ответ, и над полем разнеслось: — Бой на башне, час пробил. — Аллилуйя! — Взвыла Крисзенс. — Мальца на ложе уложил. Аллилуйя! Он ведь христианин! Аллилуйя! Так любит ближних он один. Аллилуйя! Девушки рассмеялись, и осколки их смеха взлетели к темно-синему небу и растаяли, сливаясь с кристальной тишиной. Тильда так и не поняла, почему Ульрика с Крисзенс избрали для пьяной песни именно такую тематику. И Кристину, вытянувшуюся по широкой кровати, мучал тот же вопрос: — Зачем они поют о священнике, который совратил хориста? Тильда не сразу ответила ей — она и сама не знала, почему. И нашла ничего лучше, чем бахвалисто солгать: — Это часть проводимой мной грандиозной пропаганды. Но когда она тяжело упала рядом, Кристина перевернулась на спину и вопросила потолок: — А тебе не кажется, что это бесполезно? Нам всё равно никто не поверит. — Но это лучше, чем не делать ничего, — возразила Тильда, притягивая Кристину к груди. — Так я чувствую себя полезной. Однако есть ли смысл говорить об этом сейчас, когда мы впервые рядом, а вокруг никого нет? — И правда, — прошептала Кристина, запуская тоненькие пальцы в волосы подруги. Тильда почувствовала, как длинный нос утыкается ей в грудь. Это совсем не походило на то, что делал с ней Петер — с Кристиной оказалось гораздо легче и лучше. Может, потому, что она была такой же женщиной, как Тильда, или потому, что для Тильды Кристина стала человеком самым близким, которого она встречала в своей жизни. — Я хочу почувствовать себя обыкновенной женщиной, — выдохнула Тильда ей в ухо. — Той, кого любят. Кристина вздохнула, обнимая её — и тонкие ноги оплелись вокруг бёдер Тильды. — А ты знаешь, как оно? — Покраснев, Кристина отвернула лицо. — Я ведь никогда... Тильда не ответила, молча задирая подол балахона Кристины. — Никогда никого не любила, — в ответ на это движение Кристина инстинктивно сдвинула ноги так сильно, что свело колени. — Значит, я тебя научу, — Кристина увидела, как во мраке блеснули нечеловечески острые клыки Тильды. Тонкие горячие губы прижались ко рту Кристины, и когда в сжатые губы девушки толкнулся чужой упрямый язык, Кристина поняла — себе она больше не принадлежит. В это время Ульрика и Крисзенс уходили всё дальше от дома Тильды, сотрясая ночь песнями и смехом. Никого они давно не стеснялись, а себя тем более. Девушки знали, что заслужили в деревне репутацию пьяниц и гуляк, но никак не монахинь — и если Крисзенс поначалу прислушивалась к пересудам сельчан, не переставая веселиться, то Ульрика и подавно на них не обращала внимания. Впервые в жизни она любила и была любима — и не хотела, чтобы чувства к Крисзенс остались невысказанными. Ульрика кричала о своих ощущениях, не находя сил более держать их в себе — и проявляла любовь так, как умела. И Крисзенс во всём отвечала ей полной взаимностью. Им двоим стало уже совершенно безразлично, что о них думают сельчане — а те, глядя на монахинь, всё больше убеждались, что это самые настоящие ряженые. Все в деревне видели множество миссионеров — но никто не помнил случая, чтобы святые братья и сёстры вели себя так, как эти девушки. Сначала все думали — монахини столь отвыкли от мирской жизни, что ведут себя несообразно сану и так пытаются привыкнуть к новой жизни. И всё могло бы оказаться мирно в отношениях сельчан с миссионерами, если бы не Петер. Всю жизнь он был одинок — лишившись родителей в годы, когда память не способна удержать образы самых близких, Петер подался в пастухи, но больше играл на свирели, чем пас коров. Никто не видел, чтобы парень говорил с кем-то кроме как по большой необходимости — сельчан Петер обходил стороной, а когда в деревне начинался праздник, всегда торопился уйти. Он избегал людей сознательно, презирая и опасаясь их — за что односельчане наделили Петера прозвищем дурачка. Но дураком Петер не был — это всем становилось ясно, когда он всё же решался заговорить. И тогда пристальный взгляд больших тёмных глаз заставлял всех насторожиться и прислушаться. У Петера была сила непонятной природы — и смутное создание того, что при желании он может в одиночестве стереть деревню с лица земли, не давало односельчанам его выгнать. Но Петер, как библейский Самсон, потерял свою силу, когда встретил женщину. Ни для кого не было секретом, что Тильда родилась от проезжего монаха — и её, как всякого человека, рожденного во грехе, в деревне не ждало ничего, кроме горя. Отец колотил её, называя дьявольским отродьем, мать упрекала в отсутствии сходства с собой. Бледная и черноволосая, Тильда действительно не походила ни на кого из жителей деревни — и это давало жестокосердным людям основание потешаться над девочкой. Она не поддавалась на задирания — и научилась отвечать обидчикам побоями. С малолетства столкнувшись с презрением, Тильда ненавидела людей и опасалась их — хотя сама могла навести ужас на любого. В отрочестве она могла сравниться силой с мужчиной — и если бы не обязанность носить юбку, могла бы надеть мужскую одежду и уйти в город. Но вместо этого, не выдерживая родительского гнета, Тильда убегала в лес, где по нескольку дней жила, питаясь ягодами и кореньями. Там, в лесу, её и встретил Петер — точнее, наткнулся на спящую у ручья смутно знакомую девушку. Удивительно похожие в своём одиночестве, молодые люди вскорости понравились друг другу — и им не требовалось много времени, чтобы сблизиться, однако же, ни словом ни делом не выказывая того, что могут увериться во взаимном доверии. Наученные презрением окружающих, они опасались самих себя, чувствуя, что отношения незаконнорождённой и деревенского дурачка не могут хорошо закончиться. Никто из них не признавал примет и суеверий, но когда Тильду забрали в монастырь, Петер решил, что его мысли услышал страшный Господь, который украл у него возлюбленную. И, найдя на пороге прощальную записку, Петер в мыслях похоронил Тильду со спокойным лицом и разрывающимся от горя сердцем. Никогда до этого не сталкиваясь с сильными чувствами, он решил, что злая сила насмехнулась над ним — и, потерянный, пришёл на строительство церкви, чтобы отвлечься от мыслей тяжёлой работой. И к этому делу Петер отнёсся со страстью, какой в нём никогда не замечали до этого. Он как будто забыл, что повинным в мирской смерти его любимой считал того, в чью честь строили церковь. Никто не решался напоминать парню про Тильду, радуясь возвращению дурачка в лоно деревни и боясь, что он в любой момент может передумать. Но Петер больше ни у кого не вызывал подозрений и молча трудился во славу Господа. Единственный грамотный, прилюдно читал принесенную кем-то Библию — и совет старейшин посчитал его надёжным человеком. И теперь мудрые старики заставили Петера соблазнить пришедшую монахиню, чтобы затем предать её анафеме — ведь сестра Тильда в бытность свою человеком доверяла только ему. А Петер слишком поздно понял, что в нелепом кукольном спектакле оказался главной марионеткой. Он не питал к вернувшейся Тильде ни капли праведного гнева — только Петер узнал любимый взгляд под клобуком, как вспомнил всё, что совсем недавно соединяло их. Ему ничего не стоило возродить прежние отношения, и Петер в глубине души радовался возвращению вновь обретённой девушки — показывать чувств на людях парень никогда не умел. И как он мог предать её, поставить смертельную подножку? Старейшины не давали Петеру покоя, заставляя его открыть глаза на то, что творилось между Тильдой и Кристиной. Но Петер не видел соперницы в слабой женщине и упорно не признавал того, что монахини проповедуют содомский грех, а не божьи заповеди. И как — как он мог стать Иудой по отношению к той, кого одну любил во всей жизни? Послать на смерть ту, кто единственная была его радостью? Погруженный в мрачные думы, Петер лежал на сеновале, созерцая ночное небо. Но он не видел безмятежной красоты мерцающих звёзд и не слышал шелеста колышущихся на слабом ветру трав. Всё чаще Петер отвлекался от беспокойного течения мыслей и слушал спор ангела и беса, которые оседлали его плечи. Каждый по-разному именует внутренних наставников, живущих в каждом человеке — здравомыслящие люди зовут их добром и злом, которые составляют совесть. Но Петер уже во время строительства церкви перестал думать здраво — и считал, что сейчас ангел и бес спорят, кому достанется его душа, и какое решение он посчитает нужным. Петер однако не думал, молча наблюдая за спором, и скуластое лицо не меняло своего выражения. Парень не заметил, в какой момент неземные существа покинули его плечи и оказались на поле, которое простиралось за задним двором. И тогда Петер увидел их воочию и поразился, как ошибался в своих представлениях о них. Они оказались огромны, с Каменного Ганса высотой. Их огромные крылья оглушающе хлопали, заслоняя небеса; чёрную фигуру беса обрамлял красный дрожащий ореол, а белые одежды ангела испускали золотое свечение. Ангел был прекрасен лицом и, казалось, заставлял принять свою сторону одним видом. Но ангел был безоружен — а летящий к нему бес сжимал трезубец в когтистой руке. Бес, противоположно ангелу, был страшно уродлив, но Петер нисколько не пугался его — парня уже терзал интерес, кто окажется сильнее. Вмешиваться в поединок он смысла не видел — что может поделать человек со своими страстями, кроме как смириться и полагаться на волю Божию? Бес повалил ангела на землю, отчего тот сразу как будто потускнел. Петер видел направленный в прекрасное лицо трезубец, но зажмурил глаза, когда ангел страшно зашумел белоснежными крыльями, а сверкающая кровь окропила замершие в ужасе звёзды — небесные светила как будто перестали мигать в это мгновение. Петер очнулся по-прежнему лёжа на сене. Ни ангела, ни беса он больше не видел, но твёрдо уверился в своём решении. Отныне Петер не сомневался, как именно поступит с возлюбленной — и, невзирая на ночь, направился к старейшинам. Истомившись от непривычных ласк, Кристина лежала на груди Тильды, перебирая её чётки, которые единственные из одежды остались на ней. Перекатывала в пальцах деревянные шарики, не сводя с покрасневшего лица Тильды полных обожания умиротворённых очей. — Тильда, скажи, — прошептала Кристина, до корней волос заливаясь краской, — это всегда так приятно? Так хорошо? Это и есть любовь? В ответ Тильда поцеловала её в губы, слегка припухшие и уже привыкшие к этому жесту. — Я ведь делала это только с мужчинами, — призналась Тильда, не выдержав молчаливого созерцания друг друга. — И честно могу сказать, что с Петером мне никогда не было так хорошо, как с тобой. — Петер, — Кристина сощурилась, выпуская ненавистное имя сквозь зубы. — Не говори о нём. И, тут же поменявшись в лице, шутливо погрозила пальцем: — Я ревную. Тильда вздохнула, набрасывая на Кристину одеяло — худоба возлюбленной до сих пор неприятно её поражала, а ночи в деревне стояли холодные, в противовес испепеляющему дневному жару. — Завтра мы все уйдём из этой деревни, — предупредила Тильда, укрывая разомлевшую и рассеянную Кристину. — Но в монастырь не вернёмся. — А в городе мы точно найдем приют? — Кристина зевнула сквозь надвигающийся сон. Ей было хорошо, а рядом с Тильдой девушка совершенно успокаивалась, обретая всю жизнь незнакомую храбрость. — Найдём, — протянула Тильда, запуская пальцы в мягкие волосы любимой. Но тут же насторожилась, и грубые черты её похолодели. — Ты тоже слышишь это? — Кристина приподнялась на кровати, и маленькое подвижное лицо её исказилось от страха. — Этот шум? — Вставай, — потребовала Тильда, спешно одеваясь. — Не хватало ещё, чтобы нас застали тут раздетыми. — А что, нас разве... — Кристина не смогла окончить: страх сдавил ей горло. Но, чтобы не выдать перед Тильдой своей слабости, девушка набросила балахон и с нездоровой тщательностью стала оправлять апостольник. — Обороняться бессмысленно, — протянула Тильда себе под нос, уже различая за стеной голоса односельчан. — Проще сдаться им, чем бежать. — Не говори так! — Кристина тут же вскочила, и за руку потянула возлюбленную к окну. — Мы должны сбежать, хотя бы вдвоём! Я не хочу умирать на костре! Но только она собралась прыгнуть на уставленный засохшими цветами подоконник, дверь распахнулась, а тёмная комната тут же наполнилась шумом и криком. Тильда не сразу различила вилы и лопаты в руках людей, которые так приветливо принимали её — во главе этой разъярённой толпы она видела Петера. Бледный, он глубоко дышал, спрятав руки в широких рукавах праздничной рубашки. Как будто палач, пришедший к первой в жизни жертве. Петер сохранял удивительное спокойствие — и Тильда не знала, что ответить на этот взгляд, который, как меч, насквозь пронзал её. — Тильда, — тихо обратился он к ней, отчего все остальные тоже замерли, не спуская глаз с двух перепуганных девушек. — Ты же не спрячешься от нас под клобуком. — Это мы потребовали у матери настоятельницы отправить тебя проповедовать к нам! — Крикнула та самая жестокая мать, как будто не выпускавшая из рук кнут. К её ногам прижимался ребёнок, молча и с интересом озиравшийся. — Но ты пришла с подружками, а это даже лучше! — Крикнул Тильде парень, который единственный понял, о чём она говорила в проповеди. Готовый выстрелить, он направлял на Тильду аркебузу с заранее натянутой тетивой. — Пусть они посмотрят, что будет с теми, кто отрицает Господа! — Угрожающе проскрипел любитель смородиновой настойки. Толпа расступилась, из глубины своей выталкивая Крисзенс и Ульрику, которые тут же повалились к ногам Тильды. Лютня, которую Ульрика до последнего сжимала в руках, разбилась, тренькнув лопнувшими струнами. — Мы не виноваты! — Тоненько прокричала Крисзенс, закрывая руками затылок. Свободный балахон не давал увидеть, как она напряглась, готовая тут же вскочить и броситься в бегство — но Крисзенс всё ещё была слишком пьяна даже для того, чтобы здраво говорить. Хотя даже у самого трезвого человека заплетался бы язык в эту минуту. — Пощадите нас! — Прохрипела Ульрика, обращая взгляд на свои руки — они, разрезанные струнами лютни, металлически блестели под лунным светом. — Мы уйдём и больше никогда не вернёмся к вам! — Пообещала Крисзенс, приходя в себя. Маленькие тусклые глаза её в панике уставились на Тильду, но та только открыла рот в растерянности. Она никогда не умела толково говорить и убеждать людей — проповедь была лишь следствием праведной ярости. А сейчас — в чём Тильда могла уверять односельчан, когда те угрожали ей смертью? — А где ещё две наши подруги?! — Вдруг закричала Кристина, сжав маленькие кулачки. — Они собирают хворост для погребального костра, подруги ваши! — Расхохотался беззубый старик. «Значит ли это, что нас всех убьют?» — Только и успела подумать Тильда, когда несколько молодцов схватили её с Кристиной под руки и потащили к двери. Холодный мрак освежил её голову, и Тильда поняла, что могла бы бежать — но её крепко держали, не давая сделать и шагу в сторону. И если бы над ней насмехались и издевались, Тильде было бы легче идти к месту своей погибели — но люди молчали. Они и без того знали, что женщины-миссионеры были с самого начала обречены на провал. — Тильда, скажи, что это неправда! — Кристина вырвалась от своих конвоиров и дёрнула возлюбленную за рукав. — Они, может, хотят нас просто напугать и отпустить по-доброму! — Ошибаешься, девушка! — Охотник заломил ей руку, заставив Кристину закричать сквозь сжатые зубы. Тильда молчала — она не видела смысла обнадеживать подругу в последние минуты. Смирившись с грядущим, почти мёртвая, она глядела на голову идущего впереди Петера — и Тильде чем дальше, тем сильнее хотелось броситься на него, накрутить на руку его длинные волосы и долго возить лицом по мокрой земле, где сейчас вязли её сандалии. Но вместо этого Тильда брела, опустив голову, не в силах придать своему лицу хоть сколько-то стойкости, чтобы подбодрить Кристину. Та иногда смаргивала слёзы, озираясь, словно ещё надеялась сбежать. Но впереди уже виднелась группа людей с поднятыми факелами, чей коптящий дым поднимался в затянутые облаками небеса. На опушке, где раньше стоял пиршественный стол, высилась обложенная камнями груда хвороста. В центре её вздымался к небесам столб, у чьего подножия безутешно рыдали две тени в чёрных одеждах, которые никому не стоило труда узнать — но никто из подруг не испытал радости при встрече — только обратили друг к другу одинаково заплаканные глаза. — Посмотрите на дьявольское отродье! — Петер грубо схватил Тильду за руку, желая показать её собравшимся. — Помните девочку, которую отец прилюдно таскал за уши? Так вот, она думала, что здесь её никто не узнает — ну не умалишенная, признайте? Мы с первого раза тебя раскусили, ряженая монахиня! И подружки, святые сестры — признайтесь, вы пришли к нам из театра? Тильда молчала, и лишь исподлобья глядела на Петера, который, казалось, наслаждался могуществом, свалившимся как снег на голову. Но последнее слово заставило девушку дёрнуться и процедить с едва сдерживаемой яростью: — Ты не можешь говорить так о моих подругах, которые со мной прошли такое, от чего бы ты загнулся в первый же день, приспешник выживших из ума стариков! В тишине раздался оглушительный звук пощёчины — Петер дико взглянул на возлюбленную, закрывая вспыхнувшую щёку, и, не дав никому опомниться, завопил: — На костёр её! Девушки разом вскрикнули, бросаясь к Тильде, чтобы оттянуть её последний час. Но их оттолкнули, нисколько не считаясь с добрыми помыслами — и связанная Тильда только и успела бросить подругам печальный взгляд на прощание. «Неужели я так ничего и не успела?» — Ужаснулась она, всходя на место своего погребения. — Ну же, кто первый кинет в нечестивицу факел? — Раздался из толпы насмешливый голос. Тильда бы разорвала в клочья этого человека, но кто-то уже стягивал её запястья бечёвкой, плотно приматывая девушку к столбу. Она нервно сжимала кулаки, уже представляя, как огонь будет лизать кожу смертельными поцелуями — но всё происходило слишком быстро, чтобы Тильда успела хоть что-то обдумать. Множество мыслей переполняли её голову, но, вместо того, чтобы сожалеть, девушка не сводила глаз со стоящей совсем близко к костру Кристины. Она вся дрожала под широкой рясой и нервно дёргала густыми бровями, сдерживая слёзы — не хотела показаться слабой перед возлюбленной. Но только Тильда попробовала ободряюще ей улыбнуться, высокую фигуру Кристины загородил Петер. Нахмуренный и спокойный, он держал палку, обмотанную просмоленной ветошью, которая уже дымилась, волоча за собой огненный шлейф. Он ничего не сказал ей — да Тильда и не смогла бы его слышать — и, сжав зубы, бросил факел в костёр. Огонь тут же занялся, с треском перекидываясь на сухие ветки. Тильда сжалась, глядя на подкрадывающийся огонь — но тут же храбро вскинула голову, отыскивая в толпе свою единственную отраду. Кристина не сводила с неё больших испуганных глаз. И, остановив взор на ней, Тильда пожалела лишь об одном — что больше не увидит её. Но и этой последней радостью ей не дали насладиться перед смертью, которая, треща и искрясь, подползала всё ближе и ближе. — Хочешь исповедоваться перед смертью, матушка? — Рассмеявшись, показал белые зубы охотник и вытолкнул к костру Ульрику. — А ты споешь своей подруге песне про священника! — Пнула её под локоть молодая женщина. Ульрика в смятении глядела на Тильду — та почти слышала, как в панике колотится сердце подруги — и, испугавшись, закрыла лицо руками и вырвалась, вновь скрываясь в толпе, где зарыдала, уткнувшись в плечо перепуганной Крисзенс. — Смотри, матушка, даже сестры отвернулись при виде твоего греха! — В костёр полетел второй факел. — Раз мы не смогли принести тебя в жертву Каменному Гансу, мы сожжем тебя во имя Господа! — Третий. Тильда уже ощущала всё нарастающий жар. — А когда от тебя останется только пепел, мы обовьём этот столб цветами и будем водить вокруг него хоровод! Тильда закричала, чтобы не слышать их — и от собственного вопля ей сделалось страшно. Огонь угодливо лизал её ноги, и страшная боль обжигала всё тело — Тильда умирала, и ей больше всего хотелось позвать Кристину, чтобы та разделила её страдания. Но разве она могла заставить идти на смерть этого пречистого ангела, который за всю жизнь перенес слишком много мучений? — Видите, как она кричит? — облокотился охотник на плечи Оливии и Паулины. — Вот и вас мы так же поджарим, если вы не уберетесь отсюда сразу же, как потухнет костёр. Оливия брезгливо сбросила с плеча его руку, и прежде чем разъяренный мужчина успел наставить на неё аркебузу, выхватила из рукава нож и со всех ног бросилась бежать, размахивая поблескивающим в темноте длинным лезвием. «Она украла его с пиршественного стола?» — Робко предположила Крисзенс, инстинктивно протягивая руки к удалявшейся Оливии. Паулина тонко закричала, провожая её взглядом — и несказанно жалела, что из-за своего малого роста и толпившихся вокруг людей не может последовать за возлюбленной. Но Оливия уже скрылась в ночной темноте — и никто не подумал догонять её. — Вот, убирайтесь! — нашёлся охотник, размахивая уже никого не пугавшей аркебузой. — Чтоб ноги вашей тут не было! Он замахнулся, собираясь ударить оказавшуюся рядом Крисзенс, но та успела увернуться и оттащить подруг. — Остынь, пусть посмотрят, как горит в аду настоящая грешница, — осадил охотника старик. И все вновь обратили взгляды к костру, от которого летели в ночь рыжие искры. Было жарко даже смотреть на трепещущие языки пламени, и никто не думал представлять, что сейчас чувствует Тильда. Вся чёрная, она трещала и дымилась, и, глядя на привязанный к столбу силуэт, никто не мог признать в нём ту женщину, которой раньше была обугленная плоть. — То-то же! — Одобрительно возопил кто-то. — Глядите, какой чёрный дым! Это из неё душа выходит! Люди обернулись на человека, который кричал, протянув руку к огню. Это был Петер, страшный и нелепый в своей праздничной рубашке. Но людей заставило посмотреть на него не это. Петер впервые в жизни смеялся. И от этого зрелища у всех невольно холодела кровь. Но Петеру, как всегда, было неважно, что о нём думают — он был счастлив. Он глядел на костёр и во всполохах его видел огромного краснокрылого беса, который теперь безраздельно владел сердцем парня. — Нет, хватит! — Вдруг страшно закричала Кристина не своим голосом. — Я не могу это слушать! Девушка истерически рванулась к костру, где молча догорала её возлюбленная, и глаза Кристины в этот момент были кристально ясны и разумны — настолько, что остальные девушки в испуге выпустили её, боясь худшего. А остолбеневшие на мгновение сельчане в немом удивлении глядели, как тонкая фигура, на ходу загораясь, взлетела на пылающие ветки и как будто растворилась в пламени костра. Но самые зоркие рассмотрели, как Кристина обвивает руки вокруг уже отошедшей в небытие Тильды — и оглушающе вопит, чувствуя, как прозрачные языки огня гладят её руки и щёки. Она сама пылала, как сухая веточка, но в последние минуты ускользающего состояния Кристина успела прижаться к Тильде ещё крепче. Бушующее пламя окружало со всех сторон, слишком быстро подкрадывалось к ногам — но Кристина впервые в жизни не чувствовала страха. Умирая, она хотела верить, что Тильда на том свете ощущает её прикосновения и только крепче сжимала опаляющий руки труп. И когда огонь коснулся её ресниц, Кристина поняла, что в жизни земной всё сделала правильно и успела понять, что же из себя есть счастье. И Ульрика, слушая её предсмертный вой, завыла в ответ — оттого, что так же близко видела собственную смерть. Но не успела сделать того, что в загробном мире сделало бы её счастливой. И, боясь умереть в сожалении, она, захлебываясь слезами, расцеловала уже не подруг, а возлюбленных.