Life Begins Anew

— Я давно дошел до точки невозврата, когда дело доходит до тебя и моего сердца.       На полке разума Освальда выстраивались многочисленные бутылки. Каждая бутылка содержала в себе воспоминание. Одна — содержала колыбельную его матери. Другая — его отец, напоминающий ему, что он был любим и никогда не одинок. Одна была даже посвящена Фиш Муни.       Любимое воспоминание Освальда была чашка чая, наполненная жасминовым чаем с медом. Эдвард, завернутый в золотисто-черную парчу и расположившийся возле камина. Темные синяки от удушья расцветали вокруг его горла, как жуткое ожерелье. Объятие, которое могло стать почти чем-то большим, будь Освальд достаточно смелым.       Освальд не был уверен где ему стоит расположить на полке воспоминание этого самого момента. Невинное признание из-за которого он чувствовал себя ободранным и прозрачным. Признание, давным-давно запоздалое. Неустанный стук в его груди заставлял продолжать, в то время как страх крепко сжимал его и угрожал разбить о землю.       Разбить его, как бутыль коньяка раздробленную о стену.       Или как его хрупкое сердце, заключенное в лед.       Выражение лица Эдварда изображало собой что-то между опасением и... чем-то, что Освальд не мог понять. Что бы это ни было, его быстро охватила глубокая печаль. Это выражение было слишком знакомым. То самое, что вызывало у Освальда призрачную боль от пули, пробившей его живот, и наполняло легкие выцветшей водой. То, что заставило слова "Я не люблю тебя" греметь внутри черепа. — Ч-что я хотел сказать — это то, что я дорожу тобой... как другом. — Освальд фальшиво улыбнулся, поспешив проглотить свое случайное признание и заменив его половиной правды. — Я не хотел давать тебе ощущения, будто манипулирую тобой. — Ох, — выражение Эдварда нейтрализовалось. Он снова встал статуей, — Прошу меня извинить.       Эдвард выскочил из комнаты, не проронив ни слова больше. Освальд запрятал свое сердце обратно и упал на диван. Вокруг темнело, но он просто не мог найти сил разжечь камин или даже свечу.       Эд вернулся с аптечкой и бросил ее на диван возле Освальда. Он переключил свое внимание на камин и занялся разжиганием огня. По всей видимости, он пытался занять себя чем угодно, ради того, чтобы не смотреть на своего друга. Освальд же, предполагая, что Эд не хотел ничего ему делать, заставил себя сесть и расположить аптечку себе на колени. Он уже было открывал защелку, но был поражен, когда Эдвард щелкнул языком в знак протеста. — Я сделаю это, Освальд. — Ты уже делаешь слишком многое, мой друг. — Голос Освальда был хриплым. — Я могу о себе позаботиться. — Так же, как ты позаботился об этой бутылке коньяка? — Слова Эдварда звучали ниже, чем предполагалось. Его челюсть была сжата в отчаянии. Сожаление потянуло за углы его хмурого взгляда.       Нигма закатал один из рукавов Освальда и провел пальцем по его коже. Она была бледно-лунного серого оттенка с хаотично разбросанными красными пятнами. Эд глубоко вздохнул и, наконец, посмотрел Освальду в глаза.       Он протянул руку и расстегнул несколько пуговиц на рубашке Освальда — их глаза не разрывали контакта. Перчатка молча упала у их ног. Между их взглядами бушевала война. Ни один оппонент не моргнул и не обменялся даже микро-выражениями, которые могли бы выразить позицию в отношении их чувств.       Эдвард приложил стетоскоп к груди Освальда и велел ему дышать. Освальд, который сумел не вскрикнуть от резкого ощущения холодного метала на своей коже, не переставал пронзать мужчину взглядом. — Есть ли боли в груди? — Нет. — Чувствуешь лихорадку? — Нет. — Звенит в ушах? — Нет. Мы закончили? — Освальд проиграл. Его нос досадно сморщился. Эд вручил ему бутылку воды и снова уставился в пол. Через мгновение Эдвард наконец заговорил: — Мне жаль, Освальд. — Эд казался незащищенным в этот момент. Его губы дрожали. — Я подверг твою жизнь опасности. Снова. Пожалуйста, прости меня. — Что? — Освальд был в замешательстве. — Если бы я знал как сильно ты страдаешь, я никогда не оставил бы тебя одного. — Пфф...пожалуйста. Впадать в депрессию и запивать свою скорбь — это то, что я делал всегда. Сегодня не было разницы. Тебе не стоит беспокоиться. — Освальд снова фальшиво улыбнулся. Скорее для себя, чем для Эда. — Нет. Я знаю тебя, Освальд. — Эдвард держал лицо Освальда в своих руках. Он пытался уберечь его от распада. Или может быть, себя. — Это было другое. У тебя явно много мыслей, которые терзают тебя. — Верно, — признался Освальд. Хотя это не то, что ты думаешь... — Нет ничего необычного в том, чтобы впадать в депрессию после серьезной травмы. Мне не следовало предполагать... — Эд тяжело сглотнул и позволил своим пальцам безвольно упасть на колени. — Теперь это очевидно для меня. Особенно сейчас... после всего, что ты только что сказал о готовности бросить свою жизнь без причины.       Освальд открыл свой рот чтобы возразить- исправить его, но был прерван, прежде чем успел сформулировать какие-либо слова. — Я не совершу эту ошибку снова, Освальд. Я обещаю. — Эд разговаривал обнадеживающим тоном. — Эдвард... о том что я сказал... — Все хорошо, — он грустно улыбнулся. — Не стоит задерживаться на этом.       Освальд принял решение ничего не говорить. Скорее всего, для них обоих было бы лучше, если бы Эд воспринял его признание просто как бред депрессивного алкоголика. Эдвард, вероятно, был прав. Им обоим лучше быть необремененными. Эд все равно не мог его любить. Как он мог? Освальд был просто сломанной птицей, и уже давно разрушил любые шансы на роман. "Как глупо", — думал он. "Даже думать, что я снова пытался открыть эту дверь. Я такой дурак..."       Освальд задохнулся, когда его отстранили от изменчивых мыслей. Эд светил в его глаза. Хотя, он с облегчением обнаружил, что поврежденный глаз все еще мог частично видеть. Эд не был офтальмологом, поэтому операция была рискованной. Даже при присутствии Ли, шансы полностью потерять глаз были высоки. — Это заживает довольно неплохо. Мы сможем снять твои швы через пару дней, — улыбнулся Эд. — Ты можешь даже получить отличный шрам, — усмехнулся он. — Как будто мне нужно больше таких. — Освальд закатил глаза и рассеяно потер живот. Эдвард вздрогнул. — Прости. — Нигма просверлил дыру в полу своим взглядом. — Ты часто повторяешь это. — У меня есть о чем сожалеть. — Глаза Эдварда переместились на скрытую рану, которая, как он знал, была под рубашкой и жилетом Освальда. — Эд. — Голос Освальда был мягким. Даже приторным. Эд продолжил смотреть в никуда. — Эдвард Нигма, посмотри на меня.       Их глаза встретились. Тайфун эмоций нахлынул на Эда, когда он столкнулся с весом всех своих сожалений в тот момент. Сожаление о той гранате. Сожаление об отказе от дружбы и радушия Освальда. Сожаление о выстреле в него. Сожаление о любви к нему, несмотря на то, что это ужасная и опасная слабость для них обоих. — Я уже простил тебя. Тысячу раз. Когда ты осознаешь это? — Освальд покачал головой в сомнении. Он укусил свои щеки изнутри и выглядел, будто вот-вот заплачет. — Что мы за путаница, Эдвард. Я был невероятно эгоистичен. Я не остановился, чтобы спросить как ты себя чувствуешь. Все это было трудно для тебя тоже... — Как я себя чувствую не имеет значения. — Прервал Эд, ровным тоном. — Конечно имеет. — Я психопат. Практически уверен, что я не способен чувствовать что-либо. — Он солгал.       Освальд рассмеялся на это. — Не смеши меня. Ты и я оба знаем что это не правда.       И снова они оказались заперты в пристальном состязании, борясь за доминирование над своими докучливыми эмоциями. Каждый пытался найти разлом в броне другого и тайно молился, что он раскроет что-то, что каждый из них хотел подтвердить. Однако, на этот раз, настала очередь Эдварда проиграть. Не-слишком-глупый Эд появился через плечо Освальда и провел руку вниз к его ключице. Его длинные пальцы танцевали вокруг приоткрытой рубашки небольшого человека. Его рот обвился вокруг ушной раковины Пингвина. — Нам следует сказать ему. — Прошипела галлюцинация. — П-перестань... — Перестать что? Скармливать тебя правдой? — Освальд расширил ноздри и покачал головой. — Ты не бессердечный человек, Эд. Так же как и Загадочник.       Эдвард вдохнул воздуха и задержал его как гальку. Он ненадежно свисал с края обрыва, так отчаянно желая отскочить от веры. Ему пришлось выдохнуть через нос, потому что он знал, что собирался сказать что-то, о чем пожалеет, если откроет рот хотя бы на секунду. Но его вторая половина не имела таких отговорок. — Что моё, но только ты можешь иметь? — Слова невольно скатились с его языка. Освальд склонил голову и обдумал ответ. Через мгновение он заговорил: — Я сдаюсь. — Н-не важно. — Эдвард встал и начал копаться в коробке с припасами. Ему было необходимо сменить тему, — тебе стоит поесть что-нибудь.       Освальд не сопротивлялся, и будучи все еще слегка пьяным, лишь пожал плечами. Он не был голоден, но знал, что Эдвард не позволит ему целый день не есть. В прочем оказалось, что никто из них не был особенно голоден. Эд едва коснулся своей еды. Освальд съел только кусочек песочного хлеба. И только потому, что Нигма пригрозил удержать и принудительно накормить его. — Ты знал, что песочный хлеб изначально был дорогой и роскошной едой? В двенадцатом веке в Шотландии его часто оставляли для особых случаев. Праздники, свадьбы... — Эд заговорился. — И теперь правительство Соединенных Штатов раздает его как массовое продуктовое продовольствие во время бедствий. — Освальд засмеялся, — ох, как времена изменились! — И в самом деле. — вздохнул Эд. — Моя мама пекла мне песочный хлеб. — Он улыбнулся воспоминанию. — Хотя она добавляла в свой рецепт темный шоколад и морскую соль. Когда мы могли себе это позволить, разумеется. — Звучит как хорошее воспоминание. — Эд улыбнулся. У его родной матери был свой рецепт для песочного хлеба, который включал в себя варенье и местные орехи. Он подавил захватническое воспоминание и встряхнул голову. Он не думал о своих родителях годами, и не собирался начать сейчас. — Это... — Освальд сопротивлялся меланхолии, сунув в рот тепловатую томатную смесь из его порции. Эд сделал то же самое. Они оба разделяли взаимное недовольство. — Эта еда ужасна. — Проглотил Освальд. — Не могу не согласиться. — Засмеялся Эд. — К счастью, я не особо голоден. — Освальд бросил остатки своей еды в мусорную корзину, прежде чем Эд мог остановить его. — Думаю лечь раньше сегодня. — Освальд встал и пошел к лестнице. — Adieu. — У тебя нет глубокого восприятия, Освальд. — Эдвард появился рядом с ним и скользнул рукой за спину, что заставило их обоих трепетать. — Я бы предпочел, чтобы ты не упал с лестницы.       Освальд закатил глаза, но позволил Эду помочь. Это занимало его и Освальд не возражал вниманию. Ему не нужно было поддерживать видимость вокруг своего друга, поэтому позволить себе быть уязвимым, не обязательно должно быть плохо. Это было долгожданное изменение темпа. Что также напомнило ему о том, насколько тот доверяет Эдварду. Теперь, если бы он только мог заставить загадочника хоть немного поверить в Освальда, было бы так же, как и раньше. — Доброй ночи, Освальд. — Эдвард развернулся, чтобы покинуть комнату после того, как помог Освальду забраться на кровать. — Нет. Останься со мной сегодня. — Просьба Освальда была мягка, но настойчива. Он уставился на высокого мужчину, не моргая. — Ох. Не переживай обо мне. Я никуда сегодня не ухожу... — Ты не спал ночами, Эд. Я хочу знать наверняка, что ты отдохнул, поэтому, либо я буду бодрствовать всю ночь и присматривать за тобой, либо ты останешься здесь со мной. — Здесь? То есть?       Освальд взбил матрас рядом с собой, — все будет как в старые времена. Когда мы разделяли эту крошечную квартиру годы назад. — Иначе ты будешь сопровождать меня до коридора, если я вздумаю уйти, не так ли? — Именно. — Освальд, видимо, гордился своим заявлением.       Эд ущипнул себя за переносицу, прежде чем сердито сбросить ботинки и перекатиться на кровать, словно твердый кусок коряги. Освальд сделал то же самое, но с чуть большей грацией. Или, по крайней мере, с такой, сколько мог обладать раненый пингвин. Они уставились на пятна тьмы в противоположных сторонах большой комнаты, развернув свои спины друг к другу. Примерно спустя час совместного молчания, они повернулись и столкнулись друг с другом. Эд должен был удержаться от удушья, когда луч лунного света поймал штормовой голубой глаз Освальда. Он всегда восхищался этим цветом. Эдвард просто надеялся, что он достаточно хорошо скрыт в темноте, и его безумно влюбленное выражение лица не предало его. — Ты не спишь, — раздражился Освальд. — Я не устал.       Освальд приподнял бровь. Эдвард сердился. Он надеялся, что тот блефует и скоро уснет, позволив Эду проскользнуть и забраться на свою кровать. Он должен был догадаться, что Освальд не собирался так легко сдаваться. — Тебе все еще снятся кошмары? — спросил Освальд. Он помнил, как Эдварду иногда снились ночные ужасы, а на следующую ночь он испытывал проблемы со сном. Порой это длилось несколько дней, прежде чем Эд просто разваливался от истощения. — Иногда, — ответил Эд. — Я волнуюсь, что могу тебя разбудить. — Что же, если это случится, мне просто придется позаботиться о тебе. — Освальд сморщил нос и игриво погладил Эда по щеке. Этот жест был достаточно невинным, и Освальд не думал о нем, как о чем-то другом. Однако, когда он попытался отпрянуть, Эдвард расположил руку выше. Тепло переполняло его грудь до самых конечностей. Будто заполняло стакан до краев. — Эд... какой ответ к этой загадке? — спросил он. Его голос дрожал. — Какой загадке? — Что моё, но только ты можешь иметь?, — повторил Освальд. — Оу... этой загадке. Это не важно. — Нет, важно. — Нет, не важно. — Почему ты такой чертовски упрямый? — засмеялся Освальд. — Я не знаю. А ты почему? Освальд вздохнул. — Ты же осознаешь, что все еще держишь мою руку. —...Оу. — Пальцы Эда дрогнули. Рука Освальда на его лице казалась такой естественной, что он на самом деле забыл про нее. — Могу ли я получить ее обратно? — Раздражение Освальда было очевидно по тому, как его голос треснул. — Да. — Он прочистил свое горло. — Конечно.       Эдвард принудил свои глаза сомкнуться и отвернулся от Освальда. Наконец, он проигрывает битву со своим истощением и засыпает... Он на причале.       Освальд смотрит на него. Идет снег. Его глаза такие голубые, что замораживают Эдварда на месте. Кристаллы льда начинают формироваться у его ног и удерживают его на месте. Он молит Освальда о прощении, медленно заключаясь в мавзолее льда. Его сердце разрывается, когда он наблюдает как лицо Освальда танцует сквозь несметные мириады жестоких выражений: Отвращение. Злость. Ненависть. Скука. Кровь обильно течет из раны вокруг его глаза и огнестрельного ранения чуть ниже сердца. Эд полностью заключен во льду. Неспособный двигаться, но все еще способный думать. Вынужденный наблюдать каждый больной момент. Освальд протягивает руку и отталкивает другого с пирса в неумолимую воду внизу Он смотрит на пустые и безразличные глаза Освальда, когда он, подобно камню, опускается на дно реки.       Его глаза распахиваются в темноте. По шее сзади разливалось тепло, а Освальд напевал знакомую мелодию.       Видимо он не лгал, когда сказал, что позаботится об Эдварде, если посреди ночи его будут мучить кошмары. Ему понадобился момент, чтобы понять, что тепло, которое продолжает ползти вверх и вниз по позвоночнику, — это дыхание Освальда. Эд разбивается в дребезги с каждым выдохом. Его кости вибрируют, когда Освальд мурлычет свою любимую колыбельную.       Его тело движется само по себе, когда тот поворачивается к Освальду. Освальд вздохнул от внезапной близости. Ему не приходило в голову, насколько интимным должен быть жест, пока Эд не повернулся к нему лицом. Их губы были очень близки, а зрачки широко расширились в лунном свете. — Ты- ты в порядке? — успел спросить Освальд. — Да. Просто... просто ночной кошмар, Освальд. Спи дальше. — В голосе Эда слышались отголоски паники. — Верно.       Эдвард и Освальд медленно отпрянули друг от друга и переключили свое внимание на звон тишины. Лунный свет пронесся через занавесь, образовав резкую линию между ними. Видимый барьер, который они не осмеливались пересечь Воздух внезапно стал густым. Никто не хотел возвращаться ко сну. — Мне часто снились кошмары, когда я был маленьким, — вспоминал Освальд. — Моя мама всегда натирала мне спину и пела, пока я не засыпал. — Моя мама делала то же самое. Хотя и была ужасной певицей, — вспоминал Эд с ностальгической любовью. — Ее музыкальные способности были ограничены фортепиано. — Это она научила тебя играть? — спросил он. — Нет... у нее так и не появилось шанса сделать это. — Лицо Эдварда помрачнело. Он повернулся взглянуть на Освальда в лунном свете. Возможно причиной было освещение бледности его кожи или усталого выражения лица, но Освальд выглядел намного моложе. Его волосы были пушистыми, а веснушки были похожи на нарисованные звезды на холсте его носа. У Освальда определенно были вопросы, но он сопротивлялся импульсу озвучить их. Последний раз когда Эд упоминал о своей семье, было время, когда Пингвин был мэром. Эд был во главе помощи организации рождественского благотворительного события, и Освальд совершил ошибку, спросив другого, хочет ли тот пригласить кого-нибудь из своей семьи. Эдвард практически накричал на него и предупредил не спрашивать о его семье никогда больше.       Нигма вздохнул и приподнял голову. Его костлявый локоть уперся в пуховую подушку. — Я когда-нибудь рассказывал тебе, почему начал работать в криминалистике? — Я предположил, что это произошло из-за твоей любви к загадкам. — Частично, да, — ответил он. — На самом деле я хотел быть пианистом. — Что заставило изменить твою точку зрения? — Моя мать была убита. — Оу. — Глаза Освальда распахнулись в шоке. Казалось, у него и Эда было гораздо больше общего, чем он полагал ранее. — Они нашли убийцу? — Да. Я нашел. — Эд задержал дыхание. — Это был мой отец. — Ч-что? Зачем ему совершать такой отвратительный поступок? — Ярость Освальда была очевидна по высокому изменению в его голосе. — Потому что он был отвратительным человеком, — Эдвард сдерживал рыдания. — Он был абьюзивен. Ко мне и к моей матери... Однажды я пришел со школы и застал ее истекающей кровью на кухне. — О боже... Эд, это... это абсолютно ужасно. — Мой отец смирился с этим. Потратил всю свою жизнь, сохраняя деньги на пойло. — Но ты поймал его? — Поймал. — Он широко улыбнулся воспоминанию. — Будучи стажером, я получил доступ к библиотеке дел GCPD- ну, я дал себе доступ. Я взломал пароль. Разгадать его было не сложно. Я знал, что он был виновен в течение многих лет... Я просто не мог доказать это. — Эд снова улыбнулся. — Но теперь, благодаря мне, этот подонок гниет в своей камере в Блэкгейте. — Отличное избавление, — он улыбнулся. — Возможно, когда Готэм буден восстановлен в своей былой славе, мы сможем нанести ему визит и перерезать его глотку. — Звучит славно, — засмеялся Эд. — Эдвард, мне так, так жаль. Все это время... я безустанно говорил о своей матери. Я никогда не догадывался... — Все хорошо. Честно, я люблю слушать, как ты говоришь о Гертруде, — улыбнулся он. — Какой была твоя мать? — Доброй. Слишком доброй. Она позволяла моему отцу помыкать ей. — Он насупился. — Но также, она была одной из сильнейших людей, которых я когда-либо знал. Когда отец направлял свою агрессию на меня, она всегда была готова противостоять ему и пожертвовать собственным благополучием ради меня. Любовь — это жертва.       Слова повисли в комнате. Недосказанные. Старая мозаика, наконец, сложилась. — Мисс Крингл была внешне похожа на нее, — признал Эд. — Возможно поэтому меня так тянуло к ней... — он внезапно перевел дыхание, — и возможно поэтому я причинил ей боль. — Эд. — Освальд снова приложил руку к щеке Эда. Но на этот раз с чувством уверения, а не игривости. — Ты совсем не похож на этого мужчину. — Ты не знаешь этого. Ты никогда не встречал его. — Но я знаю тебя, Эд. — Освальд провел пальцем по щеке Эда и молился, чтобы он не отбросил его руку. — Знаешь ли? — Взгляд Эда пронзил темноту, а его голос звучал низко и серьезно. — Я убил офицера Догерти. Не потому что должен был, а потому что он напомнил мне о нем. Скотина. Терзал людей слабее себя. Сказал, что женщинам нужна твердая рука. Я бы мог перестать вонзать в него нож... но я не перестал. Потому что все, что я мог видеть — это он. Я должен был спасти Кристен от него. — Эдвард наклонился ближе к лицу Освальда. Они практически дышали одним воздухом. —... и я задушил ее, Освальд. Потому что не хотел, чтобы она уходила.       Освальд не мог шевельнуться. Он слышал все это и раньше, но это... это было по-другому. Это был контекст. Это была ясность. Это была рана, к которой Освальд раньше не был причастен. Это была тьма, о которой он всегда знал, но Эд впервые говорил об этом и это поразило его. — Я убил Мисс Крингл. Эта сторона меня — моя другая половина — забрала ее у меня! Так же как мой отец забрал мою мать. — Так же как я забрал Изабеллу. — Прямота Освальда заставила их сердца остановиться. Это была тема, которую они избегали с тех пор, как воссоединились, и, если честно, это не было тем, что Освальд хотел бы обсуждать. Но...вот и они. — Да. — Признал Эд.       Решимость Освальда сломалась. Теперь он плакал и дрожал. Это было похоже на щелчок выключателя. — Как ты можешь простить меня за что-то настолько ужасное?! Я- я действительно не понимаю. Это не имеет смысла...       Эдвард смотрел, как Освальд дрожит и плачет. Кровь начала просачиваться сквозь его повязки. Внезапно он вернулся в тот кошмар. В ловушку во льду. Но это был склеп его собственного приготовления. Единственным человеком, держащим сердце Эда взаперти — был лишь он сам. Понимая, что лучше позволить этим стенам рушиться, чем позволять себе причинять боль Освальду дальше, он решил, что настал его черед потерять решимость. — Если ты разобьешь меня, я не перестану работать. Если ты тронешь меня, я окажусь в ловушке. Заперто в клетке, но легко могу быть украдено. Что я? — Сердце. — Освальд продолжил плакать. — Я разбил твоё сердце, я уже знаю это. — Нет, Ос. Это... это не то что я имел в виду. — Что? Я не понимаю. — Ты сказал мне следовать своему сердце. Я последовал. — Он вздохнул. — Что моё, но только ты можешь иметь? — Твоё сердце? — ответил Освальд и встряхнул головой в замешательстве. — Ты не серьезно. — Я люблю тебя, Освальд. — Эд на мгновение задумался, кто заставил сказать его это — он сам или его другая половина. Честно говоря, это не имело значения. Он не мог вынести мысли об Освальде, думающем, что он ненавидел его. И он заверил его, что все наоборот. — Ты... что? — Освальд перестал плакать почти мгновенно. Его лицо исказилось в страхе и растерянности. — Поэтому я прощаю тебя. — Это... нездорово. — Освальд нервно засмеялся. — Я прекрасно знаю об этом. — Эд закатил глаза. "Все еще психопатичный серийный убийца", — отчитал он себя. — Мы безусловно пара, ты и я. — Освальд тускло улыбнулся. Он снова плакал, но теперь уже по-другому. — Я тоже люблю тебя, Эдвард. — Я знаю. — Он взвесил события прошедшего дня. По большей части вечера. То, как Освальд смотрел на него тем же обжигающим восхищением, которое Эд испытывал годы назад, являло собой ножом, пронзающим сердце. Ему потребовалось некоторое время, чтобы во все это погрузиться, но в конце концов он разгадал загадку. Или скорее позволил себе принять ответ. — И что произойдет теперь? — Освальд поднял руки в поражении. Все это сокрытие и забаррикадирование сердец было напрасным. — Я не знаю, — признался Эд. Он начал грызть кожу вокруг одного из своих ногтей. Освальд вздохнул. — Нам следует немного поспать. — Он сжал плечо Эдварда. — Особенно тебе. Но ты не обязан оставаться здесь... если не хочешь.       Но я хочу остаться, — думал Эд. Он не хотел звучать настолько отчаянно, как чувствовал себя. У него все еще были сомнения относительно всей этой ситуации. Он сказал Освальду, что любит его, но не готов к чему-либо еще. Ни один из них не мог быть готов. Это было бы их падением. Но он все еще не мог оторваться от кровати. Место было уже теплое. И рядом с Освальдом. Вместо этого он просто перевернулся и уткнулся носом в одеяло. — Доброй ночи, Эдвард.       Эд почувствовал призрак пальцев сквозь одеяло. Они были такими легкими, что, возможно, он бы не заметил их при других обстоятельствах. Освальд хотел коснуться его. Утешить его, но решил не делать этого. "Завтра", — думал Эд. "Просто сделай это завтра..."