Проклятие Дол Гулдура

Пальцы коснулись шершавой поверхности стены, скользнули по ней, пока взгляд сосредоточился на тускло поблёскивающих цифрах на номере палаты. Тринадцать. Как символично. Можно было и не пытаться сморгнуть застилавшую глаза пелену, делающую мир до серого блёклым — всё равно она никуда не денется, как не исчезнет внутри гул от учащённо бьющегося сердца. Сила сокращений его эхом пульсировала в висках. Это всего лишь один долгий-предолгий день, за время которого Трандуил успел улететь в другой город, узнать о смерти той, которую когда-то безумно любил, и о том, что гипотетически может иметь сына-подростка. Всё это сильно его подкосило, будто он успел за эти часов десять прожить несколько жизней, умерев ни по разу и вновь воскреснув. — Будьте готовы к тому, что он с вами не заговорит, — вполголоса произнёс Элронд, держась чуть позади, чтобы стараться не смущать своим присутствием; и на слегка удивлённый взгляд, брошенный из-за напряжённой линии плеча, продолжил объяснение уже чуть громче. — У него острая реакция на стресс: психогенный мутизм, апатия, замкнутость, отсутствие аппетита, бессонница. Мальчик пережил трагедию, и важно, чтобы вы проявили тактичность и сдержанность. И ещё, господин Трандуил, … он не знает, что вы — его предполагаемый отец. Он вообще о вас ничего не знает. Трандуил отвернулся, задумался на мгновение, всё ещё не понимая, что он вообще здесь делает, а затем заглянул в окно, отделяющее палату и коридор. Сердце его неожиданно дрогнуло. Хрупкая фигура в светлой пижаме сидела на кровати, будто застыла, без единого телодвижения. Левая рука в неаккуратно намотанных бинтах, босые ступни. Взгляд, направленный в одну точку, абсолютно пуст, как будто подростка вообще не интересовала окружающая реальность… Мир решил в который раз испытать Трандуила на прочность. Мало было недавнего тонкого звона осколков его брони, разлетевшихся в воздухе и дребезжащих на голом полу, и вот вновь увиденное заставляет лишиться самоконтроля. Это был их сын — его и Эариэль — вне всякого сомнения. Никакие экспертизы тут были не нужны, и представитель опеки прав совершенно. Её черты лица проявились в нём: красивые, ясные глаза и прямой нос, овал лица с мягкими контурами. Пожалуй, только губы его, Трандуила, … нет, всё-таки и губы, кажется, её. Принадлежность к отцовским генам была выражена в длинным светлых волосах — такие были и у отца Трандуила, Орофера, и у него самого. Они не темнели с годами, как у большинства, и росли быстрее раза в два, чем у всех прочих. Такие же достались теперь и его собственному сыну. Видимо, мальчик тоже предпочитал распускать их или собирать сзади в хвост, а не мучиться с короткой причёской, которую приходилось обновлять едва ли не каждую неделю, чтобы они были в более-менее аккуратном виде. Сейчас они, правда же, представляли собой печальное зрелище. Тусклые и спутанные, висели грязными сосулями, падали на лицо — за ними явно никто не ухаживал. — Почему он в таком состоянии? — незаметно для себя повысил голос Трандуил, будто господин Элронд был виноват в чём-то. — Я же сказал вам, он в глубоком шоке от того, что произошло, — ответил тот безмятежным тоном. — Я не об этом. Почему он выглядит так, будто за ним здесь вообще не следят? — Трандуил обернулся, впившись негодующим взглядом в представителя опеки и таким же точно проводил медсестру, направляющуюся по коридору мимо них по каким-то своим делам. Господин Элронд медленно приблизился к нему, посмотрел в окно задумчиво, слегка печально. — Он никому не даёт к себе притронуться, — ответил он прямо на поставленный вопрос. — Чтобы перевязать ему руку, понадобилась помощь санитаров. Ему не могут поставить капельницу, и осмотр проводили только после убойной дозы снотворного. Его лечащий врач утверждает, что никаких оснований так себя вести у него нет, и тем не менее это происходит. Он должен выступать, как свидетель по делу, но он не говорит и никак не реагирует на вопросы. Ни следователя, ни психолога. — Я могу чем-то помочь? — Не знаю, господин Трандуил. Честно — не знаю, — его лицо вдруг чуть посветлело от едва уловимой улыбки. — Может, ваше отцовское сердце подскажет вам, — и он улыбнулся заметнее, потому что не услышал в ответ слов, рьяно отрицающих отцовство. Трандуил молчал, тревожно вглядывался в застывшую фигуру и думал о том, что не знает ничего об этом ребёнке. Лишь то, что он — воплощение сильной любви; вот, пожалуй, и всё. Но каким он был? Какие черты характеров двух людей он перенял и каков его темперамент? Когда он родился и где жил? Любил ли учиться и чем увлекался? Даже его имя было ему неизвестно… — Как его зовут? — Леголас. Что ж, вполне в духе Эариэль. Она могла дать сыну подобное имя. Красивое. Простое, но красивое. — Леголас, — едва слышным шёпотом повторил Трандуил, чтобы почувствовать, как оно будет звучать из его уст. — Я могу войти к нему? — Да, конечно. Для этого я и привёл вас сюда и для этого вы теперь в белом докторском халате. Но, пожалуйста, будьте очень осторожны. Проявите максимум терпения. Глубоко вздохнув, Трандуил коснулся пальцами холодной, металлической ручки и слегка надавил — дверь беззвучно приоткрылась, являя взгляду всю ту же недвижимую фигуру; почувствовался слабый, но неприятный запах лекарств, химический и въедливый. Подросток никак не отреагировал на чужое вторжение: не поднял голову, не сменил позу, даже взглядом не повёл, а продолжал сидеть застывшим изваянием, лишь изредка моргая. — Здравствуй, — бархатистый голос посетителя разлился по палате, нарушив звенящую доселе тишину. Вышло не мягко и не любезно, довольно прохладно, как будто Трандуил был обычным доктором, что пришёл на очередной обход. Ему не ответили — Леголас продолжил смотреть в пустоту так, словно до сих пор оставался один. Это немного уязвило Трандуила, но он видел состояние мальчика и помнил слова, которые ему сказал представитель опеки. Быть терпеливым, быть сдержанным, проявить сочувствие, крайне важно попытаться как-то достучаться до него, вытянуть из него хоть слово. — Меня зовут Трандуил. Могу я присесть рядом? Никакой реакции, будто в палату не входил никто и никто ничего не говорил. Состояние ребёнка было просто ужасным, и непонятно, лечили ли вообще его врачи или же пустили всё на самотёк, заходя изредка и справляясь о его самочувствии. Вот так, вблизи, запущенность была видна ещё более явственно. Кожа нездорово бледная, с сероватым оттенком, под глазами залегли тёмные круги, как у человека, который крайне мало спит, веки припухшие и само выражение лица, будто посмертная маска — всё это вызывало смятение и даже некое отторжение, когда не хочется иметь с подобным никаких дел. Ни о какой подростковой хрупкости здесь не могло быть и речи; мальчик был не просто поджарым, а болезненно-худым. Когда он успел довести себя до такого? Медленно приблизившись к кровати, Трандуил опустился рядом и попытался перехватить застывший взгляд. — Как твоё имя? Молчание в ответ. Что-то медленно и нехотя заворочалось внутри, пробудившись от многолетнего сна. Ощущать это было ново и непривычно, слишком горячо, слишком трепетно и неизменно больно. Разнохарактерные чувства сливались, перемешивались друг с другом, подобно краскам на палитре, изменяясь и превращаясь во что-то всё более странное, всё менее противоречивое. Захотелось увидеть этого мальчишку не здесь, в оттенках мятного и грязно-белого, не в этом резком, неприятном свете из мешанины уличного и искусственного, а в куда более уютном и приятном для любого ребёнка месте. И чтобы вместо потухшего, полумёртвого взгляда в никуда можно было наблюдать за сияющими от счастья глазами. Этот ребёнок был невероятно похож на Эариэль, и, наверное, оттого видеть его таким оказалось невыносимо тяжело. Захотелось срочно что-то предпринять, помочь чем-нибудь. Но всё, что Трандуил мог сейчас — это пытаться вытянуть из него хоть слово, заставить очнуться из этого непонятного состояния, в которое его вогнали трагические события. А потому, преодолев последние затухающие сомнения, он заговорил, вкладывая в интонацию как можно больше мягкости: — Я давний друг твоей мамы. В своём письме она попросила меня позаботиться о тебе, и я приехал. Понимаю, что всё сложно, что я для тебя чужой человек, как и ты для меня, но я не хочу, чтобы ты отправился в приют. Мне бы хотелось забрать тебя к себе, — голос помимо воли дрогнул, ибо слова ему самому давались с большим трудом. Горло сдавливало спазмом. — Ты бывал в столице? Там много людей, автомобилей, зданий, возможностей для таких молодых людей, как ты. У меня там таунхаус в одном из самых лучших районов, и ты ни в чём не будешь нуждаться. Подумай хорошо обо всём, — он вдруг в каком-то странном порыве коснулся руки подростка, только самыми кончиками пальцев; однако, не почувствовав неприязни, страха и других негативных реакций, накрыл его кисть своей ладонью и сжал слегка, чтобы подбодрить или хоть как-то попытаться оживить апатично застывшую «фарфоровую куклу». Несмотря на расслабленный вид, в руке чувствовалось сильное напряжение, и кожа была ледяной. — Тебе холодно? Попросить прибавить в палате отопление? Ноль эмоций. Тогда Трандуил дотянулся до пледа, рулоном свёрнутого в его ногах, расправил и набросил на плечи подростка. Тот вновь ничего не сказал ему, лишь слегка заметно вздохнул. Всё происходящее будто тяготило его — этого нельзя было не почувствовать, и Трандуил решил, что лучше ему уйти, как бы ни было велико собственное желание задержаться подольше. — Если ты не подпишешь согласие на то, чтобы я стал твоим опекуном, тебя отправят в приют. Я хочу, чтобы ты всё взвесил, обдумал и принял решение. Приду к тебе завтра, — он поднялся, бросил последний долгий взгляд на Леголаса и вышел из палаты, где его поджидал господин Элронд. — Ну как? — спросил представитель опеки безо всякой надежды во взгляде. — Никак, — ответил ему Трандуил. — Я предложил ему ехать со мной, попросил всё обдумать и сказал, что вернусь сюда завтра. Без его подписи я всё равно не смогу забрать его сейчас, я правильно понимаю? — Да, всё верно, — кивнул Элронд в согласии. — Если только доктор не признает его недееспособным, что вполне вероятно, учитывая его состояние, но для этого придётся созвать консилиум, — он перехватил кейс в другую руку. — Вам придётся устанавливать отцовство через суд, и только после этого вы сможете забрать его. Это значительно дольше, чем если бы вы для начала оформили опеку… Будем надеяться на лучшее, пара дней у нас в запасе есть. А теперь поезжайте в отель, отдохните, и завтра с новыми силами вернётесь сюда. С утра будут готовы результаты экспертизы. — До завтра, — Трандуил склонил голову в прощании и, разоблачившись из халата, чтобы вернуть его Элронду, быстрым шагом направился к лифту — отдыхать совершенно не было времени, нужно было встретиться с адвокатом Эариэль.

***

Сумерки опустились внезапно, затопив всё вокруг мерклым, серым цветом, что делал пейзаж за окном довольно мрачным— старинные дома вдоль узких улочек, крохотные автомобили, оставленные вдоль дороги, выложенной брусчаткой, булочные и книжные лавки, украшенные рождественскими венками. Типичный небольшой городок, где жители знают друг друга в лицо и при встрече обязательно здороваются. Почему-то Эариэль выбрала именно это место для жизни, тогда как мечтала о другом. Не обращая внимания на прохладный ветер, что врывался в раскрытые стеклянные створчатые двери, ведущие на лоджию, Трандуил прохаживался по номеру с бокалом вина в руке. Он был слишком погружён в свои мысли, чтобы вообще ощущать хоть что-то из вне. Тонкий газовый тюль колыхался от перманентных потоков, снизу доносились тихие звуки музыки — какой-то меланхоличный блюз, и гитарные струны разливали по улице мелодичные отголоски. Они задевали за живое глубоко внутри, отдавались горечью и тоскою в сердце. Так хотелось понять Эариэль, но Трандуил никак не мог, ведь она сама единолично решила судьбу трёх людей, лишила Леголаса отца, а его самого — ребёнка. Если ей не хотелось связывать с ним жизнь, так почему же она не сказала ему об этом честно и открыто; он никогда бы не стал навязываться в мужья, хотя и любил её больше всех на свете. Но неужели он не заслужил того, чтобы помогать в воспитании их общего сына? Всё это время он жил: работал, развлекался, планировал будущее, намечал цели, пробовал строить отношения, пытался любить, а в это самое время где-то далеко рос его ребёнок. Если бы он только знал… Всё могло сложиться по-другому… Посмотреть на него, когда он родился, услышать заветное слово «папа», знать, когда он сделал первые шаги, и подарить первую машинку, гулять с ним за руку в парке, учить его кататься на велосипеде, отвести в первый раз в школу, узнать, как зовут его первую любовь. Как могла она отнять это у них обоих? И это так подло и низко с её стороны. Должно быть, он совсем её не знал, влюблённый до безрассудства, хранил мечту, что у них будет крепкая семья, а по факту его отвергли. В ней не было ни капли любви к нему. Он посмотрел на рубиновый напиток в бокале, слегка взболтнул, глядя как стекает вино по прозрачным стенкам и приобретает слегка пурпурные оттенки — на вкус так себе, да и не достать здесь ничего стоящего, но ему необходимо было, чтобы алкоголь слегка затуманил разум, а иначе бы он совсем потонул в терзающих его обиде и тоске. В кармане брюк громко заголосил телефон, изливал навязчивые, монотонные гудки и развеивал неприятные размышления. Одним привычным жестом Трандуил выудил мобильник и провёл пальцем по экрану, отвечая на звонок: — Слушаю, Ферен. — Господин Трандуил? — послышался голос его зама. — У вас всё в порядке? Звук был тихим и далёким, хотя расстояние, которое отделяло их, если подумать, было ничтожно малым, и казалось, будто они на разных континентах и между ними целый океан. — Да, всё хорошо. — Ну как? Вы выяснили, это ваш сын или нет? — Да. Я думаю, да, — эти его собственные слова отозвались глубоко внутри звенящим эхом. Мысли, до этого бурлившие в сознании, вдруг поутихли, выстроились в единую логическую цепочку, сцепившись звеньями друг с другом, и Трандуил внезапно окончательно решил, что ему нужно делать дальше — хотя бы попытаться всё исправить. — Ферен, — продолжил он, — мне нужно доставить из магазина домой кое-какие вещи. Что необходимо ребёнку? У тебя их двое, ты должен знать. Одежда, книги, ролики, игрушки, телефон, обувь… На том конце явно задумались — можно было даже представить, как сдёргивает Ферен очки и потирает переносицу. Стоит посреди гостиной, там, у себя дома, где двое малышей дёргают его за штаны и скачут вокруг него в надежде втянуть в свои игры. Их писк едва доносился. — Сколько ему лет, господин Трандуил? — Почти шестнадцать. — О, — удивлённо выдохнул зам, и в трубке зашелестело от его дыхания. — Такой взрослый. Давайте я попрошу об этом супругу? Она выберет всё и оформит доставку, а я встречу курьера у вас дома. Трандуил снова взболтнул вино в бокале. — Только если ей это не сложно. — Она всё равно каждый день бывает в детских магазинах, а, кроме того, какая женщина не любит шоппинг, — Ферен явно улыбнулся. — Когда вы планируете его привезти? — Послезавтра. Если всё пройдёт, как надо, — Трандуил устало вздохнул. — Есть кое-какие трудности. Перед глазами вспыхнуло воспоминание, где в белой, одиночной палате застыла хрупкая фигура подростка, глядящего в одну точку и не произносящего ни единого слова. Он не знал, как до него достучаться, как сделать так, чтобы тот заговорил и вообще обратил на него внимание. — Не волнуйтесь, завтра же мы всем займёмся, — послышался голос Ферена как сквозь пелену. — Ты знаешь, где запасной ключ. — Да. — До встречи, — и Трандуил сбросил первым, потому что ненавидел короткие гудки. Пока он вёл беседу, музыка на улице совсем смолкла, и тишина разлилась в номере, неподвижно висящая под низким потолком и отчего-то раздражающая. Однажды ему уже доводилось ощущать себя таким уязвимым и беспомощным, как сейчас — тогда, когда он потерял Эариэль. Теперь же вместе с окончательной потерей он приобрёл кое-что взамен, но легче не становилось, а лишь тревожнее от сумбурный мыслей. Справится ли он со всем этим, сможет ли его принять Леголас, получится ли у них хоть немного сблизиться. С годами все меняются, и он не исключение. Эариэль должна была помнить его юным, порывистым, страстным, романтичным и способным на отчаянные поступки ради любви. Но жизнь внесла свои коррективы, и теперь в нём проявилось то, чего он не понимал прежде: эгоизм, цинизм, холодная отстранённость, недоверие к женщинам и неверие в любовь. Он сам стал напоминать себе своего отца, чей брак едва ли можно было назвать счастливым. Теперь Орофер, хоть и не растерявший былого величия и стати, стал обычным брюзгой, и отпечаток этого носил на своём лице. Его характер всегда был непростым, а после смерти жены отец и вовсе сделался несносным, и Трандуил страшился того, что однажды кто-то скажет ему, как сильно он похож на него. Он поднёс к губам бокал, отпил терпкий, чуть кислый напиток, почувствовал, как же сильно устал, да только вряд ли ему удастся выспаться этой ночью. Тени на потолке выползали из углов и сливались воедино, отсвечивая лилово-серым. Пожалуй, стоило выйти и немного прогуляться.