Проклятие Дол Гулдура

На долю секунды кислород будто исчез из воздуха, и тут же ледяной холод обжёг и сковал всё тело, облепляя второй кожей. Леголас, звучно и судорожно заглатывая воздух, распахнул глаза и с ужасом понял, что находится в той самой комнате, откуда пытался сбежать. Лежит на той самой жуткой кровати, с которой содрал все простыни. На том самом грязном матрасе, пятна которого накануне вызвали в нём брезгливую тошноту. Его облили холодной водой, чтобы привести в чувство — кажется, окатили целым ведром. В голове гудело, всё тело ломило, в особенности спину, и его непроизвольно колотило от холода — свитер впитал влагу, куртки не было, а в разбитое окно свободно залетал зимний предутренний ветер. Чувствовал он себя ужасно, но гораздо ужаснее для него было осознавать, что все старания оказались напрасны, и побег не удался. Он медленно повернул голову на посторонний шорох и увидел прямо рядом с собой два светлых глаза, круглых и выпученных, как у долгопята. Глаза глядели на него не мигая с любопытством и выжидательностью — обычно таким взглядом изучают муху, которой оторвали крылья и бросили в банку. Кривые, широкие пальцы зацепились за край матраса, а сам караульщик, присев на корточки, находился у кровати. И наблюдал… — Пожалуйста, отпустите меня, — прошептал Леголас еле слышно, ощущая, как, несмотря на вынужденный душ и мокрую одежду, у него пересохло горло и теперь немного саднило. — Я не должен быть здесь. — Оно должно быть здесь, — мягко, но утвердительно произнёс караульщик, на секунду прикрыв глаза. — Нам не дают играть, но оно должно быть в этой комнате, — вдруг замер резко и, словно закашлявшись, выкрикнул хриплое и надсадное: «Голлум! Голлум!». — Да, моя прелесть, — кивнул сам себе. — Оно бы громко кричало, если бы мы играли. Мы могли бы узнать длину кишок и вес сердца. Да-да! Конечно! — его бормотание перешло в восторженные вопли. — Мы так любим играть, но хозяин не разрешает. Леголас смотрел на него, как на исчадие ада, и с осторожностью, стараясь не делать резких движений, отодвигался на другой край кровати, инстинктивно желая быть от него подальше. Этот человек взаправду был психом, и что это за игры, о которых шла речь? Должно быть, что-то действительно ужасное… Он резко вздрогнул, когда мрачная, огромная тень злым роком нависла над ним справа. Обернулся и попытался сесть на постели, но сильная рука впечатала его обратно в матрас. Страшенный смуглый громила грозно смотрел на него, и его взгляд светло-светло карих глаз, цветом схожих с испорченной дижонской горчицей, был холодным и безжалостным. — Думаешь, можно выкидывать здесь любые фокусы, говнюк?! — рявкнул он так, что тот, второй его напарник, тоже вздрогнул, не говоря уже о Леголасе. — Не понравилась комната, в которой тебя разместили?! Недостаточно хороша для сынка богатея, да?! Так я сейчас отправлю тебя к Голлуму! — Да-да, — закивал головой Голлум, воспрянувший духом. — Мы хотим играть. Шикнат отдаст нам игрушку. — Что вам нужно?! — с отчаянием выкрикнул Леголас сиплым голосом и схватился за горло, которое уже ощутимо царапнуло болью изнутри. — Выкуп от твоего папаши, — презрительно смерив его взглядом, заявил здоровяк. — Как только мы его получим, ты снова отправишься домой к своим золотым яхтам и дорогим машинам. Или чем там развлекают себя проклятые мажоры. — А если он не согласится на выкуп? — побледнев, спросил Леголас. Голос его предательски дрогнул. — Значит, — язык медленно прошёлся по верхним зубам, — будешь играть с Голлумом. Правда, после этих игр редко кто выживает, а если выживает, то только для того, чтобы помереть потом в больнице. Так что, надеюсь, малец, ты был хорошим и послушным, и твой папаша захочет вернуть тебя. Леголас нахмурился и задумался. Он совсем ни в чём не был уверен, кроме одного: что не оставит попыток сбежать отсюда, чего бы ему это ни стоило. Здесь он ничем не может себя защитить, и если эти уголовники не убьют его, то ОН уж точно появится совсем скоро. Без рун ему не пережить даже одну ночь. Тогда некому будет помочь Тауриэль, а о ней он думал в самую первую очередь. — Будь моя воля, я бы грохнул тебя за побег прямо сейчас! — вновь прорычал здоровяк. — Но я отвечаю за тебя своей головой! Может, оставить тебя здесь?! Теперь тебе больше нравится эта комната, когда она с дырявым окном?! — Они выпрыгнут в окошко, — покачал головой его напарник, усаживаясь поудобнее. — Именно! Они выпрыгнут в окно, если мы не будем приглядывать за ним, моя прелесть. Помолчав, Шикнат, или как там назвал его Голлум, сплюнул на пол и с суровой внимательностью уставился на то, как пытается сесть на постели мокрый, дрожащий подросток и трясущимися руками отжать свой свитер. — Я мог бы оставить тебя здесь и посадить тебя на цепь, как собаку, — мрачным тоном произнёс он, губы его нехорошо скривились. — Но Голлуму она сегодня может понадобиться. Так что я отправлю тебя в подвал. Он полон тощих, злых крыс, и там нет окон, которые ты мог бы разбить. Жрать сегодня не получишь, можешь сколько угодно скулить. Не заслужил! — Не очень и хотелось, — порывисто выпалил Леголас. Ему и в самом деле есть уже расхотелось. Желудок, привыкший к такому обращению, покорно прекращал ныть, если ничего не получал долгое время. Сил, конечно, это не прибавляло, но и не слишком терзало. Уж сутки-то он продержится. Глаза его широко распахнулись, и он сам в страхе рванулся назад, когда здоровенная лапища потянулась к нему и дёрнула за ткань свитера. Понадобилось не так уж много сил, чтобы стащить с кровати и поставить на ноги ослабевшего подростка, тело которого взорвалось болью. Леголас ощутил себя, как на аттракционе «Зона свободного падения» — колени его подогнулись, внезапная дезориентация от головокружения почти позволила ему спикировать на пол. И если бы не твёрдая, могучая рука, поддержавшая его, так бы и случилось. Шикнат грубо встряхнул его и потащил из комнаты в пыльный коридор, затем вниз, по страшной, кривой лестнице. Леголас даже не пытался помочь себе удерживать равновесие руками — его ладони и без того были исчерчены тёмными занозами. И как только в буйстве адреналина он не заметил этого, когда спускался по верёвке из ткани… Тогда ему и дела не было до собственной боли, но сейчас ладони ныли, как ныл и неглубокий порез на бедре, скорее всего нанесённый остриём стекла. Ноги почти не передвигались, голова как будто изнутри вспухла, казавшаяся неестественно тяжёлой. Окружающий мир то и дело подёргивался мутной завесой, как если смотреть сквозь стекло очков для близоруких. Ему не запомнилось, через сколько коридоров его протащили, прежде чем Голлум, скачущий впереди, как ошалелый шизик, открыл засов на обитой железом двери. Лестницу скрадывала темнота, но ступени были прочные и старательно сделанные, так чтобы спускаться по ним было удобно, не говоря уже о железном поручне, прибитом с обеих сторон прямо к стенам. Внизу оказалась ещё одна дверь, на сей раз ветхая и слегка разбухшая. Толкнув её плечом, да потом ещё поддав ногой, чтобы раскрылась пошире, здоровяк пихнул Леголаса внутрь. Там, в замкнутом, прямоугольном пространстве, властвовал полумрак, разгоняемый единственным крошечным оконцем, закованным в стальную решётку с внешней стороны. Грязное стекло с серыми комками паутины по углам было разбито в нескольких местах, отчего из этих щелей сочился студёный сквозняк. Тем не менее это не помогало выветрить застоявшийся, мерзостный запах плесени, и от сырости, удушливой и колкой, было тяжело дышать. Картинка перед глазами Леголаса вновь закрутилась каруселью. Он рухнул на колени, прямо на грязный бетонный пол. Левая ладонь, к его ужасу, нащупала засохшую корку невесть чего; его передёрнуло и тошнота заскоблила в горле. — Ну всё, идём, Голлум, я зверски замёрз. Пусть этот говнюк сам наслаждается своей новой комнатой, — Шикнат поспешно удалился вместе со своим сумасшедшим напарником. Послышались шумные шаги по лестнице, затем звучно и со скрипом закрылся засов. Леголас упрямо сморгнул внезапно набежавшие слёзы и прислушался к стихающим звукам, не переставая трястись от холода. Его взгляд заскользил вокруг, по груде хлама, разбросанного повсюду. Сумрак давил на зрение, но по очертаниям без труда можно было определить каждый предмет. Надо было срочно найти что-то, что помогло бы спастись от холода — хоть какую-нибудь ткань, в которую можно было бы завернуться. Мокрая пряжа свитера будто покрылась ледяной коркой. Помимо многочисленных пыльных коробок, сгруженных по углам, по одной из стен тянулись покорёженные полки, уставленные старой металлической посудой, вроде кружек, чайников и ваз. В самом дальнем углу пылился муляж скелета в полный человеческий рост с одной оторванной рукой. Единственной тканью, попавшейся в поле зрения, была пропылённая простыня, что покрывала жестяной шкаф, поделённый на несколько отсеков. Леголас с большим трудом поднялся на ноги, игнорируя дурноту и слабость, и, покачиваясь, направился к нему. Пыль взвилась в воздухе, повиснув тяжёлой пеленой на долю секунды, когда он сдёрнул ткань. Его громкий, отчаянный чих нарушил тишину подвала, и голова дёрнулась, отчего он едва не потерял равновесие — картинка перед глазами снова закрутилась. Он заставил себя как можно быстрее прийти в себя и с удивлением взглянул на шкаф перед собой. Жестяной уродец был покорёжен так, будто по нему вломили огромным молотом Тора. Одной дверцы не доставало, и это оголяло ржавые полки, уставленные грязным стеклом: зеленоватыми пустыми пузырьками, коричневыми бутыльками и мензурками с подстёртыми шкалами. Вряд ли кто-то из этих уголовников имел отношение к медицине, а значит, все эти вещи принадлежали предыдущим хозяевам. Леголас поёжился, выражая некоторую нелюбовь к равнодушным людям в белых халатах. И как можно плотнее закутался в свою простыню, чихнув ещё пару раз. Неожиданный глухой скрежет заставил его насторожиться. Так и есть, засов внешней двери кем-то отпирался, и через мгновение она раскрылась с тихим скрипом. По лестнице послышались чьи-то шаги. Один из уголовников шёл сюда, и по гулкому топоту можно было догадаться, кто именно. Леголас двинулся на несколько шагов в сторону, чтобы спрятаться в густой тени, куда не доставал робкий свет из окошка. Вторую дверь раскрыли с ноги, и в подвале появился угаданный Шикнат, в руках которого было по ведру. Он злобно взглянул на мальчишку, демонстративно шлёпнул вёдра на пол, отчего из одного вылилось содержимое. — Попить и поссать, — объяснил коротко, прежде чем развернуться и уйти отсюда. Леголас поморщился, глядя вслед удаляющемуся уголовнику. Он ещё совершенно не знал, как можно сбежать из подвала, но то, что это следовало сделать как можно скорее, нисколько не сомневался. И кроме этого нужно было ещё кое-что предпринять, а собственное состояние слегка беспокоило его. Ему казалось, что он пьян. Стиснув виски руками, сосредоточившись на своих мыслях, он попытался обдумать, что же ему делать дальше. Найти подходящий твёрдый осколок и вырезать на двери руны. Придумать, как защитить рунами окно. Найти что-то, что помогло бы подпереть дверь с этой стороны. Найти что-то, что помогло бы немного согреться. Теперь, когда простыня тоже была намочена его же собственной мокрой одеждой, до него дошло, что сначала нужно было снять всё, а уж потом заворачиваться в сухую ткань. Разумная мысль пришла слишком поздно, но винить свой заторможенный мозг было глупо. Как бы ему хотелось вернуть себе свой тёплый пуховик, чтобы надеть его и согреться. Какой же дурацкой теперь казалась мысль использовать его вместо верёвки. Если ему удастся сбежать, придётся разгуливать по зимней непогоде без верхней одежды, что очень и очень чревато. Можно подхватить что-то посерьёзнее насморка, и тогда придётся слечь с лихорадкой вместо того, чтобы отправиться в Дол Гулдур. Рассуждения и вопросы вяло грызли его и заставляли тем самым находиться без телодвижений, уставившись в одну точку. Ощущение безнадёжности подбиралось к нему мурчащей, ласковой кошкой, прячущей в подушечках лап острые коготки. Оно мягко подталкивало к спокойному бездействию, к повиновению своей судьбе. Но в этом таилось гораздо больше угрозы, чем казалось на первый взгляд. Хватился ли отец его? Или успокоился, думая, что он под присмотром у опеки? Леголас вздохнул тяжело и горестно. В груди отозвалось тупой болью. Скорее всего, Трандуил с раннего утра поедет на работу заниматься важными делами, откладывая на потом звонки в приют. Работа очень важна для него, важнее всего на свете. И когда Леголаса силой тащили в машину, отец и пальцем не пошевелил, чтобы не дать увезти его. Смотрел холодным, отрешённым взглядом. Смотрел и, кажется, молчал. Когда у него потребуют выкуп, отдаст ли он деньги без колебаний или задумается: может, ну его, проблемного сына, от которого столько забот? Станет ли торговаться?.. Наверное, расставшись с суммой, и вовсе запрёт его в комнате под охраной, чтобы больше Леголас никуда не выходил и никого не провоцировал на новое похищение. А как же Тауриэль?.. Охрана ничем не поможет, любой человек бессилен против проклятия Дол Гулдура. Снова предстоит пытаться сбежать, только уже из дома отца. Нет, всё это без толку. Надо прямо отсюда попытаться добраться до Тауриэль. Никто, кроме неё, не способен понять… В углу послышалось шебуршание, что-то скрипнуло, от чего Леголас слегка вздрогнул. Нет, крыс он вовсе не боялся, и когда пару лет назад подрабатывал на складе у господина Румиля, этих грызунов навидался там вдоволь, но этот звук, наконец, заставил его выйти из оцепенения и начать действовать. Игнорируя помутнение в голове и тошноту, он побрёл на поиски нужных ему вещей. К счастью, осколки оконного стекла валялись повсюду, и их крепость более-менее подходила для того, чтобы расцарапать разбухшую древесину двери. Стоило лишь обмотать руку, чтобы не порезаться об острые края. Нужно найти подходящий… Внезапное бульканье в желудке и спазм в горле заставили его побледнеть и броситься к ведру, которое он едва не сшиб, падая на колени и склоняясь над ним. Его рвало сильно, хоть и недолго, конвульсиями прошивало всё тело, покрыло испариной виски и лоб. Ноги и руки казались ватными. Хотелось лечь и лежать где-нибудь в тёплом месте, отдыхать и восстанавливать силы, а не думать о том, как спастись. Мужества в нём уже почти не осталось. Как и сил. Он мог бы сдаться, как это уже случилось после смерти мамы — тогда бороться больше не хотелось, только спокойно дожидаться смерти, принять её, какой бы жуткой она ни была. Но теперь, когда выяснилось, что Тауриэль в опасности… Нет, он не мог сдаться… Ради неё не мог… Он умылся водой, которую ему принесли для «попить», и снова упрямо встал на ноги. Его взгляд упал на самый острый и большой осколок, что тускло поблёскивал у окна. Может, это и не то, чем можно сделать нужное углубление, но он старался не думать о том, что у него не выйдет. Стойкость и решительность и так покидали его с каждой новой секундой. Когда солнце расстелило по земле свой робкий, утренний свет, продрогший, уставший, отчаявшийся Леголас услышал шум мотора совсем рядом с окном. Судя по звуку, завели двигатель, чтобы как следует прогреть. Казалось, что в разбитое окно даже проникают горькие запахи выхлопов. Кутаясь в старое, дырявое покрывало, что нашлось в одной из коробок, Леголас замер и прислушивался. Кажется, один раз хлопнула автомобильная дверца. Шум работающего двигателя сделался чуть жёстче и через пару минут стал отдаляться, разнося за собой раскатистое эхо до тех пор, пока не стих совсем. Скорее всего, кто-то из уголовников уехал. Значит, шансы улизнуть отсюда увеличились, и это немного приободрило, подарив новую надежду. Совсем чахлую и почти безжизненную, но всё же… Но всё же она погибла спустя короткий срок. После третьего раза объятий с ведром Леголас понял, что получил сотрясение головы при падении. Эта мысль занозой впилась ему в голову, и никаких сил на то, чтобы подняться и попытаться устроить баррикаду возле двери, уже не было. Его клонило в сон с ужасающей силой. Последнее, о чём он подумал перед тем, как закрыть глаза: «Нельзя засыпать».

***

Проснулся ли он от того, что зверски захотел пить или от того, что тишину терзали ужасающие звуки, но это было очень вовремя — от холода потеряли чувствительность и руки, и ноги. Казалось, будто его тело примёрзло к ледяной жестяной двери, на которой он спал. Серый дневной свет слегка рассеивал полумрак унылого места, обнажив теперь всю его неприглядность и запущение. Тени больше не складывались в жуткие фигуры, в спёртом воздухе кружились пылинки, будто мелкий пепел, и горы хлама, потревоженные недавно, угрюмо нахохлились в своих тёмных углах. Леголас поднялся, бессмысленным, сонным взглядом озираясь вокруг и пытаясь понять, не продолжение ли это жуткого кошмара. Не верилось, что такое могло происходить на самом деле, хотя за последние полгода почти ни дня не проходило, чтобы он не задавался вопросами о реальности происходящего. Где-то наверху раздавались тонкие, завывающие крики, жуткие, громкие, практически на одной высокой ноте. Этот звук заставлял леденеть ещё больше, кожа за пару мгновений покрылась противной, липкой плёнкой и в висках загудело. Наверняка сказать было трудно, но, кажется, голос был женским. Кроме этих звуков — больше ничего. Он застыл, прислушиваясь, и ужас вперемешку с возмущением отразились на его лице. Отбросив покрывало и не обращая внимание на своё измождённое состояние, Леголас кинулся к первой двери, раскрыл её и взбежал по ступенькам. Его кулаки обрушились на вторую дверь, которая была заперта. Колошматя по ней в смятенном бешенстве, он требовал, чтобы её открыли, не жалея ни кожи на костяшках пальцев, ни своих сил. Железный засов неистово лязгал по ответной планке. Через некоторое время с той стороны двери раздался раздражённый голос Шикната, хотя женские крики тоже по-прежнему были слышны. — Да перестань долбить, дебил, я сейчас открою! Засов заскрежетал, и дверь распахнулась, являя здоровяка, который со злым выражением уставился на своего пленника, как на нашкодившего щенка. — Те чего надо, а? Сказал, что жрать не дам, — грозно и хрипло выдал он, скрестив на широкой груди мощные руки. — Кто это кричит? — выпалил Леголас главный вопрос, который его интересовал. Сейчас, когда дверь была открыта, жуткие вопли стали слышны ещё более отчётливо и теперь переходили временами в жалобный, нечеловеческий вой. — Какое твоё дело? — пожал плечами Шикнат. Этот громила был так спокоен, будто ничего особенного не происходило, а звуки эти были не более, чем карканье ворон за окном. — А ну отпустите её! — Голлум получил игрушку. Или желаешь побыть игрушкой вместо неё? — Отпустите её! Вы… — зубы Леголаса сжались от гнева, — живодёры! Шикнат глубоко вздохнул и нахмурился. — Не беси меня, малец, иначе живо всю дурь из тебя выбью, — и он, оттолкнув его, с грохотом закрыл тяжёлую дверь. Леголас мог бы запросто слететь кубарем с этой длинной лестницы, если бы вовремя не вцепился в поручень обеими руками. Но так легко он сдаться не мог и снова набросился на дверь со всем своим негодованием и желанием помочь бедной женщине. Кулаки его застучали с ещё большим бешенством. Ему и думать было страшно о том, что же делает со своей жертвой тот сумасшедший, но, судя по всему, это было что-то жуткое, садистское и вряд ли совместимое с жизнью. Прошло много времени. Он уже рассадил себе все костяшки пальцев, совсем выдохся, в голове шумело, но дверь больше никто так и не открыл. Меж тем крики становились всё слабее, стихая с каждой секундой. В глубине дома обрывалась чья-то жизнь. От досады и злости Леголас прижался лбом к шершавому древесному полотну, непрошенные слёзы покатились по его щекам, вымарывая грязные дорожки. Он сел на ступеньку, прижал руки к ушам, с чувством и с болью тряся головой и мечтая больше никогда не слышать звуков предсмертной агонии. Женщина умирала. А он был так слаб и беспомощен, что ничего не мог сделать и ничем не мог помочь. Может, где-то её тоже ждёт сын и беспокоится о том, когда же мама вернётся домой. Но она не вернётся. Они никогда больше не увидятся. Никогда не обнимутся и не улыбнутся друг другу. Редкие всхлипы его перешли в рыдания и сотрясали всё тело. Мужество покинуло его совсем, и теперь он ощущал себя всего лишь маленьким мальчишкой, неспособным ни на что, кроме как реветь от чувства несправедливости. Если бы его отец был здесь, он бы точно сделал всё правильно. Спас бы женщину и наказал уголовников их любимыми методами: избил бы их и запер в этом подвале до приезда полиции. Леголас совсем не был похож на своего отца, так он думал. Не сильный и не мужественный. И вообще не мужчина, а жалкий слабачок, который не сможет защитить ни себя, ни Тауриэль. Никого. Задыхаясь и захлёбываясь слезами, он мысленно продолжал расписываться в своей никчёмности и прислушиваться к звукам за дверью. Крики стихли совсем. Скорее всего, всё уже было кончено — женщина умерла. И необязательно быть проклятым, чтобы погибнуть вот так, совершенно скоропостижно. Как необязательно попасть в лапы к настоящему монстру. Иногда достаточно свернуть не за тот угол, встретить на своём пути не того человека, и вот твоя фотография перечёркнута траурной лентой. Не было ничего, что могло бы его утешить. Хотелось лишь почувствовать человеческое тепло, уткнуться в сильное плечо носом, хотелось знать, что рядом кто-то неуязвимый, способный выпутаться из всего этого кошмара. Стало тяжело дышать. И сердце билось слишком беспокойно. Когда слёз уже не осталось и на смену отчаянию пришло тупое оцепенение, он ещё долго судорожно всхлипывал и сидел без движения, боясь даже шелохнуться и пробудить в себе желание снова и снова осуждать себя. Но руны по-прежнему не были вырезаны, баррикада не построена, а зимой темнело рано, и нужно было торопиться. Внезапный скрежет открываемого засова заставил его очнуться и вскочить на ноги. Опасливо поглядывая на дверь, Леголас спустился на три ступеньки вниз и снова застыл в ожидании. В дверном проёме показалась большая голова, украшенная редкими волосами и огромными, сияющими глазами. Голлум уставился на Леголаса с такой милой улыбкой, словно и не он мучил только что бедную женщину. Странный оскал, смутно напоминающий улыбку, обнажил маленькие гнилые зубы, а затем вслед за головой просунулась рука крепко сжатая в кулак. — Оно хочет есть, оно слабое и голодное, — произнёс Голлум нараспев, и Леголас заметил в его кулаке кусок хлеба. — Оно возьмёт? Возьми. Протянутой рукой и взглядом Голлум явно намекал на то, чтобы у него поскорее забрали его подачку. Как завороженный, не отрывая от него глаз, Леголас сделал шаг вверх, затем ещё. Протянул руку и взял хлеб, тут же попытавшись разглядеть как следует, что же такое получил. Никакой крови на мякише не было. Руки Голлума тоже, как это ни странно, были чисты. И лицо совсем не забрызгано кровью, как это можно было бы себе представить. — Зачем ты убил её? — спросил Леголас тихо. — Кого? — на него воззрились светлые глаза, полные бесконечной тоски. — Ту женщину. — Смеагол никого не убивал, — слегка плаксивым голосом ответил Голлум. — Он и мухи не обидит. Смеагол? Кто такой Смеагол? Здесь был кто-то третий? — Тогда кто её убил? Голлум действительно задумался, схватился ладонями за голову, зажмурил глаза, как будто копошиться в своих мыслях ему было и трудно, и больно. — А-ааа это всё он. Он!.. Заткнись! Глаза резко распахнулись и посмотрели на Леголаса на этот раз с недобрым блеском. — Мушка жужжала, в клетку попала. Хотела летать, а пришлось с нами играа-аать! Издав какое-то почти звериное шипение, Голлум резко скрылся за дверью, что тотчас грохнула за ним. Скрежет засова немедленно привёл Леголаса в чувство. Он снова задумчиво посмотрел на кусок хлеба в своей руке. Надо было торопиться, ведь времени оставалось всё меньше.