Проклятие Дол Гулдура

Леголас будто попадал в туннель вортекс, едва открывал глаза — уже на протяжении длительного времени всё крутилось перед глазами без чёткого понимания, какой сегодня день или какое время суток. После того, как ему с величайшим трудом удалось закрыть окно доской с вырезанными на ней рунами, подвальное помещение погрузилось во мрак, который почти не рассеивался с приходом утра. Он почти всё время спал. Но даже несмотря на это, силы неотвратимо истлевали в нём и слабость оплетала ремнями, не давая возможности лишний раз шелохнуться. Приходилось прикладывать много стараний для того, чтобы просто протянуть руку, зачерпнуть воды и попить. Конечности окоченели, как у трупа. Голова была будто забита ватой. Ему казалось, все забыли о нём, а он лежал так уже не меньше недели или даже месяц, и пролежит здесь до тех пор, пока смерть не сжалится над ним и не приберёт к рукам его жалкую душу. В один из тягостных периодов пробуждения он с усилием открыл глаза и почувствовал, что его знобит. Дрожь сотрясала тело так, что зубы стучали друг о дружку. Бросив тревожный взгляд на дверь, он подумал было, что этот ледяной холод исходит из вне, как предупреждение о скором появлении того, кого он сильнее всего боялся. Но потом, спустя время, понял: это не снаружи так сильно похолодало, это его зверски лихорадило. Дышать с каждым новым мгновением становилось заметно тяжелее, как будто в груди образовывался огромный плотный ком, мешающий вдохнуть нормальную порцию кислорода. А если попытаться сделать выдох, что-то принималось ощутимо булькать внутри и хрипеть. Освободиться от кома почти не получалось несмотря на возникшие мучительные, долгие приступы кашля. Это было уже слишком. И стало той самой последней каплей, что ввергла Леголаса в пучину отчаяния и паники. Он не мог ни защищаться, ни сопротивляться, не мог отсюда бежать. Он даже не был уверен, что сможет подняться на ноги — настолько ему было плохо. Его не ждало ничего хорошего, потому что появилось чёткое ощущение, что он вот-вот умрёт. Лихорадка не вспыхнула бы из-за какого-нибудь пустяка, и скорее всего, с ним было что-то совсем не так. Но что именно, в конец помутившемуся разуму обдумать было сложно. Ещё спустя долгое-долгое время яркий свет вспыхнул у самого лица, заставив зажмуриться, и грубый голос сообщил чуть ли ни в ухо: — Жри, я принёс тебе суп. И даже не надейся на спасение. Кто-то шлындает по дому в поисках тебя, мы уверены. Голлум видел большую тень, а я слышал чьи-то шаги в холле. Хах, если думаешь, что мы тебя так легко отдадим, то ты идиот. Отмудохаем твоего спасителя так, что костей своих не соберёт. Леголас хотел сказать в ответ, что и сам так легко не сдастся, вяло сообразив, что никакой это не спаситель. Но, уткнувшись в локтевой сгиб, зашёлся новым приступом кашля, влажным и надсадным. Луч света переместился с его лица на стену. Шикнат, поднявшись, пошёл назад, прочь из этого холодного места. Казалось, его нисколько не удивило и не взволновало состояние мальчишки, как будто его таким сюда и доставили. И даже то, что кто-то посторонний бродил по дому, не слишком отразилось на его самоуверенном спокойствии. Словно он три раза на неделе оказывался в подобной ситуации, хотя для такого закалённого в преступлениях уголовника, должно быть, это стало как раз-таки привычным делом. Грохнула дверь, затем вторая, и подвал снова погрузился в сгустившуюся тишину. Леголас сетовал на то, что не получилось забаррикадировать дверь, но зато он смог испещрить её почти всю рунами. Слабая защита, и тем не менее лучше, чем ничего. Судя по всему, ОН уже здесь, а почувствовать его не удавалось — слишком сильно лихорадило. Повернув голову, Леголас втянул носом воздух. В темноте невозможно было разглядеть, из чего же сделан суп, но он почуял специфический запах, который трудно спутать с чем-либо ещё, и догадался, что его варили из баранины. Пахло так резко и неаппетитно, что он отвернулся, даже несмотря на чувство сильного голода, тут же скрутившего его живот противным спазмом. Усталые веки сомкнулись, и спасительная дрёма уже почти накрыла его своим безмятежным пологом, как вдруг где-то прямо над головой грохнуло так, будто потолок обвалился. Болезненно вздрогнув, Леголас вновь распахнул глаза. Съёжился вслед за своим сжавшимся сердцем и попытался подняться, чтобы отползти как можно дальше, в самый-самый тёмный угол. Но не смог. Виски заломило с такой силой, что казалось, будто на голову надели прочный, сдавливающий обруч, от которого ещё немного и глаза вылезут из орбит. Он сжал голову руками, утыкаясь лбом в жестяное полотно под собой. Если ему суждено умереть сейчас, пусть его смерть будет безболезненной и лёгкой, подумал он, прежде чем новая волна боли выбила из него все мысли. Странный звук прокатился, казалось, по всему дому — от чердака до подвала. Это было похоже на скрип и шелест, на рокот и шёпот в предсмертной агонии — на всё это одновременно и, обрушившись ярой волной на старый дом, стих так же внезапно, как и возник. Озноб от лихорадки ощутимо усилился, пальцы рук и ног совсем потеряли чувствительность. Леголасу показалось, будто и губы его не смогли бы пошевелиться, даже если бы случилась такая надобность. Скрюченный в одной позе болью и ужасом, он мысленно прощался с жизнью и с Тауриэль, которую так и не смог спасти. Умереть одному в этом зловонном подвале было не такой уж ужасной участью — по крайней мере, его отец будет в безопасности и больше уже над ним не нависнет мечом смертельная угроза. Для него всё вернётся на круги своя — хотя бы это приносило облегчение. Спустя какое-то время шум стал более явным: что-то металось наверху, било по стенам мощными нечеловеческими ударами, дом дрожал и стонал под ними, словно был живым существом и мог ощущать те же боль и страх, что и Леголас. От вдохов в груди всё распирало. Его собственное тело окатывало то жаром, то холодом, то невесть откуда взявшейся новой болью и ощущением, что чья-то невидимая стопа весом с тонну наступила ему на грудь и давила-давила, желая сломать хрупкие рёбра. Глаза слезились. Наверху послышался топот и приказные выкрики, такие далёкие, но реальные. Их сменил грохот падающей мебели и непонятная возня — по полу таскали что-то тяжёлое и жёсткое. Там творился настоящий хаос, а Леголас лежал здесь, в холоде и темноте, будто специально скрытый от чужих глаз и никем не замечаемый. Как крольчонок, спрятанный в шляпе фокусника. И с сжимающимся сердцем представлял, что вот-вот в этот тайник просунется громадная рука, чтобы вытащить его из укромного места на всеобщий обзор. Страх окончательно парализовал его. Слабые визги наверху заставили его съёжиться ещё сильнее. Такие осипшие, надрывные и жалобные. И следом вновь грубый выкрик, похожий на звериный рык. Звон разбивающегося стекла, сильный треск и снова монотонный гул, заставляющий весь дом ходить ходуном и трястись, как в приступе эпилепсии. Всё вокруг загудело как в агонии. Звук протыкал барабанные перепонки и сдавливал очередным приливом боли весь череп. Секунда. Ещё одна. И ещё… А затем всё снова стихло. Вязкая тишина поглотила все другие звуки, вобрав их в своё полое чрево, откуда не было выхода. Тишина и неизвестность. И ничего другого. Леголас шевельнулся, со страхом открывая глаза. Вокруг расплывались тёмные, жирные пятна, но он мог различить серое обрамление двери — сквозь планки проникали почти мерклые фотоны света оттуда, где была лестница. Тишина стояла такая, что слабо пищало в ушах, и дверные наличники вместе с полотном, казалось, стали приближаться. Будто подчинялись какой-то неведомой силе или видениям воспалённого сознания, которому уже давно пора было отключиться, чтобы не слышать, не видеть, не чувствовать, не знать. Новая волна грохота искорёженного металла заставила его судорожно всхлипнуть, широко раскрыть глаза и съёжиться в ожидании. Совсем рядом. Так близко, что можно было расслышать медленно приближающиеся твёрдые шаги, и этот размеренный звук бил по вискам отбойным молотом. Поперхнувшись воздухом, Леголас неотрывно глядел на хлипкую дверь, что прилегала к планкам совсем неплотно. Это была последняя хрупкая защита, которую удастся преодолеть с такой же лёгкостью, с какой получилось уничтожить первую, тяжёлую и массивную. Он понял, что его уже никто и ничто не спасёт. И что это — конец. Больше ничего не будет. *** Горе, подобно тёмным водам лесного озера, способно увлечь на самое дно и сомкнуться над головой, удерживая в своём капкане. Выбраться оттуда удаётся не каждому — лишь огромная сила воли может помочь вернуться к жизни. Или чужая рука, протянутая вовремя. Чей-то голос звал Трандуила по имени, так настойчиво, хоть и тихо, и он не сразу разобрал, что это тот самый голос, мелодичный звук которого он мечтал услышать столько лет. Эариэль. Она звала его откуда-то издалека, из последнего зала, и добраться до него можно было лишь через анфиладу комнат, мимо огромных окон, украшенных витражами. Трандуил не понимал, где он, но подозревал, что в каком-то большом храме, даже несмотря на то, что не чувствовал запаха ладана или других благовоний. Но он осознавал — случилось что-то плохое. В голосе Эариэль было столько боли, столько непривычного обречения, что сердце сжалось от дурного предчувствия. Он любил её голос, но сейчас предпочёл бы не слышать его. Веероподобные своды над головой, тёмные и мрачные, укрепляли предположение. Но больше — церковные мотивы на витражах и тревожная, воздушная тишина, разлившаяся вокруг, если не считать зовущего его голоса. Расстояние через галерею комнат он преодолел довольно быстро, не слыша ни звука своих шагов, ни эха, которое должно вальсировать в пустынных комнатах. Стремительно вбежав в последний зал, так сильно надеясь увидеть там Эариэль, он вдруг замер и неловко скользнул пальцами по холодному камню колонны. В самом центре на небольшом пьедестале, утопая в белых цветах, стоял гроб. От него исходил страшный холод, будто от морозильной камеры, и мертвенно-бледное лицо покоящегося резко контрастировало с чёрным бархатом, в который тот был облачён. Сначала Трандуил подумал, что там, на смертном ложе лежит сама Эариэль — он узнал её черты лица, пусть и слегка заострённые и скованные трупным окоченением, но затем, медленно подойдя ближе, он увидел… В тот самый миг он готов был умереть и сам. Его сын лежал в этом торжественном пышном убранстве бархата и цветов. Бездыханное тело его ребёнка ждало захоронения в мёрзлой земле этой проклятой зимы. Сердце Леголаса больше не билось. Трандуил сделал ещё шаг, а после, не в силах держаться на ногах, рухнул на колени перед гробом. Горе обвалилось на него, сопоставимое тяжестью со сводом этого величественного храма. Всё, что ему хотелось, это вытащить сына из этого помпезного, скорбного ложа, прижать к себе и согревать, пока холод не отпустит застывшее в вечной неподвижности тело, пока Леголас снова не откроет глаза и не улыбнётся ему своей тёплой, светлой улыбкой. Он ослеп от слёз и не мог даже шелохнуться. А затем услышал неприятный, навязчивый гул. Такой странный и далёкий. Резко открыв глаза, Трандуил не сразу осознал, что это был сон. Он ощущал, как по щеке скатывается тёплая слеза, вполне реальная, и гул никуда не исчез, но, тем не менее, он находился у себя, в своё доме и в том самом кресле, в котором, вероятно, и уснул. Справа, на журнальном столике, в припадке жужжал его телефон. Пришлось протянуть руку и заставить его притихнуть, нажав на кнопку связи. — Да, отец. — Трандуил. Из динамика мобильного раздался звучный голос Орофера, и он, тяжело вздохнув, задал надлежащий вопрос: — Как там дела? — Всё в порядке. Мы всё уладили настолько, насколько это было возможно. Завтра утром предстоит ещё одна встреча, скорее формальная, чем решающая, и к вечеру мы вернёмся. — Хорошие новости были мне необходимы, — произнёс он, чувствуя абсолютное безразличие ко всему, что сказал ему сейчас его отец. — Ты выяснил, кому принадлежит этот «Дом крота»? — Некому Маэглину. Понятия не имею, кто это такой, но уверен, что он, так или иначе, связан с Ломионом. До последнего я так и не дозвонился. Его секретарь говорит, что он уехал в командировку, но куда именно, я не смог от него добиться. В любом случае бумаги почти составлены. Я приказал юристам не делать никаких уловок, потому что если что-то вскроется, Леголас может пострадать, — его тон сделался ещё более жёстким и решительным. — Я убью Ломиона, как только он появится на горизонте. — А ну остынь, Трандуил, — повелительно пресёк Орофер любые дальнейшие угрозы в чужой адрес. — Не забывай, что уподобляться таким — значит, принимать их дикарские правила игры. Можно наказать их по всей строгости закона, которого они не чтят. Иметь состояние и влияние в бизнесе — это всегда риски не только для тебя, но и для близких, — он перевёл дыхание и продолжил. — Помнишь, будучи ещё учеником в средней школе, ты возмущался, что я приставил к тебе двух охранников? Ты всячески пытался сбежать от их бдительного внимания и чего только не выделывал, чтобы претворить свои планы в жизнь. Тогда ты ещё не мог понять, к чему это могло привести… Старый Эол, отец этого самого Ломиона, выходец из страны третьего мира, где законы прописаны так плохо, что у каждого второго государственного деятеля и самого лицо в корыте. Он привык решать дела бандитскими методами и свою привычку притащил сюда. На его угрозу о нанесении вреда моей семье — тебе и твоей матери, я ответил так, как принято в светском обществе. Тогда он чуть не сел в тюрьму на долгий срок, и сел бы, если бы вовремя не одумался и не забился в нору, поджав хвост. Холодная голова и расчётливый ум — вот что необходимо сейчас в борьбе с Ломионом. Подготовь бумаги, как они просят, завтра я прилечу и расскажу тебе одну идею. Эти проходимцы должны запомнить раз и навсегда, что тюрьма распахнёт для них свои ворота, если они не научатся достойному поведению. Трандуил упрямо поджал губы. Его отец, конечно же, думал прежде всего о том, как понести наименьшие потери для фирмы, а уже потом о внуке, к которому не питал особой симпатии, рассматривая его лишь как наследника бизнеса, не более. Но то, что тот добровольно предлагал отдать шантажистам в руки важный объект, вызывало сонм вопросов. — Я всё готов отдать за Леголаса, — с убеждением произнёс он. — Даже всю компанию целиком. Но иногда проще разговаривать с животными на их животном языке. Это всё, что им дано. Человеческого понять они не в силах. — В силах, если проявить настойчивость, — возразил Орофер. — А, убив нечестивцев и сев за это, ты сразу же решишь многие проблемы, не так ли? И думать забудь об этом. Глупостей, способных разрушить твою жизнь, я тебе совершить не дам. Такова моя отцовская позиция. И он тут же отключился. Отняв от уха мобильник, Трандуил взглянул на динамик, чуть хмурясь. Здравый смысл в словах его отца, несомненно, был. Но что, если Ломиону понравится, и в следующий раз тот, решив, что его методы работают, снова решится на какой-нибудь гнусный шантаж? Какой же план его отец смог придумать?.. Сейчас ему самому в порыве чувств хотелось прострелить головы всем, кто был в этом замешан — и Ломиону, и его прихвостням, прикинувшимся представителями опеки. Он никогда мстительным не был, но похищение Леголаса заставило его пересмотреть свои суждения. Только гнев, пылающий внутри, и желание покарать оказались той самой живительной силой, благодаря которой удавалось не впасть в отчаяние. Он ни за что не хотел отпускать от себя это чувство. Неожиданный стук в дверь заставил его вздрогнуть и отложить телефон на журнальный столик. Опека ли это или полиция — ему ни с кем не хотелось обсуждать стотысячный раз все подробности происшедшего, тем более, ни те, ни другие не были в курсе письма с шантажом. Послав ледяной взгляд на дверной проём, он неспешно направился открывать. За порогом, в плотном вечернем сумраке, стояли и смешливо толкали друг друга два соседских шалопая — племянники Торина. Они не прекратили свои глупые игры, срываясь на весёлые смешки, до тех пор, пока Трандуил не посмотрел на них с укоризной и пренебрежительным высокомерием. — Добрый вечер, вы не перепутали адрес? — холодно спросил он, намереваясь закрыть дверь. — Ээ-э, мы ваши соседи, если помните, — начал младший и пихнул локтем старшего в бок. — Наша мама послала нас, чтобы мы отнесли вам ужин. Со страшно преувеличенной суровостью взглянув на братца, старший протянул Трандуилу сумку с контейнерами и произнёс невнятно: — Там пирог и ещё что-то. — Не стоило беспокоиться, — Трандуил взглянул на сумку с недоверием, но тем не менее принял её. — Поблагодарите от меня госпожу Дис. — Ага, — кивнул старший. — Леголаса ещё не нашли? — с живостью поинтересовался младший. И сделал ещё один тычок брату в рёбра. — Нет. Я обещал сообщить, когда это случится. Задумчиво покивав, старший спустился вниз на одну ступеньку, прежде чем выдать слова прощания: — До свидания. Надеемся, что с Леголасом ничего плохого не случится. Трандуил проводил их, устремившихся почти бегом к калитке, долгим, внимательным взглядом. Посмотрел на сумку в своей руке, такую тёплую и таящую внутри аппетитные ароматы. Есть совершенно не хотелось, но и обидеть отказом он тоже не посмел. Дождаться отца — вот что было его первоочередной задачей, а это ещё почти двадцать четыре часа, бесконечных двадцать четыре часа, когда всё, что он мог себе позволить, — это только надеяться на то, что с его сыном всё в порядке. Что он здоров и сыт и просиживает эти часы в какой-нибудь запертой комнате или спокойно спит в постели, не доведённый тревогой до отчаяния, как сам Трандуил. Чувство от прерванного сна ещё было настолько живо, что смутная картина с гробом рисовалась перед глазами. Нет, он не смог бы пережить подобное. Но и у Ломиона вряд ли были стоящие причины убивать его сына. По крайней мере, пока. Леголас благоразумен и учтив, и не стал бы совершать какие-либо действия себе во вред. Немного успокоив себя этим, Трандуил вернулся в дом. Ожидание оказалось хуже инквизиторских пыток — и бесконечная, суровая ночь, и весь следующий день, когда он без остановки терзал юристов, дотошно придираясь к каждому пункту договора. Его подчинённые никогда не видели его настолько требовательным и жёстким, но старались не обращать на это внимание, ставя себя на его место и сочувствуя. О его сыне всё ещё ничего не было известно и, уж конечно, большинство решило, что мальчика нет в живых. Директора и замы с хмурым видом вполголоса обсуждали срочное решение отдать точку на Азорских островах, тогда как сам их босс всего неделю назад демонстративно игнорировал любые попытки заговорить с ним об этом. Рядовые сотрудники, нутром ощущая повисшее тревожное состоянии, почти не показывались из своих кабинетов, а если и высовывались в общий холл, то исключительно со взглядом, уткнутым себе под ноги. Тихое жужжание голосов, несмелый цокот каблуков, и даже принтеры, казалось, работали осторожно и тихо. В районе пяти вечера весь офис совсем смолк и, как по щелчку, воздвиглась такая тишина без единого шороха, что секретарю Трандуила подумалось, будто явился сбежавший сын его босса или прямо сюда кто-то принёс его бездыханное тело. Он в крайне встревоженном состоянии вышел из-за стола и на цыпочках отправился взглянуть, что же там случилось. Тонкий, почти прозрачный, он буквально слился со стеной, опасаясь как бы не увидеть что-то жуткое или противное, но, услышав гулкие шаги нескольких пар ног, замер. Сначала в поле зрения появился сам Орофер, стремительной походкой направлявшийся в приёмную, за ним шагали Ферен и тот самый юрист, что был направлен вместе с ними в командировку, но имя которого вылетело из головы. Стремглав бросившись обратно, секретарь, весь взмыленный, со взлохмаченными волосами, влетел в кабинет господина Трандуила, немедленно пригвоздившего его взглядом к месту. — Что происходит? — Там ваш… — секретарь жадно глотнул воздуха, — ваш отец вернулся. И… остальные. Они вернулись! — Спасибо, идите на своё место, — Трандуил, казалось, был совершенно невозмутим, но всё же соизволил подняться, намереваясь пойти навстречу. Не успел. Двери раскрылись, и Орофер вошёл в его кабинет, как всегда с гордой осанкой и высоко поднятой головой, словно король, явившийся в тронный зал, чтобы дать аудиенцию простым смертным. Его взгляд остановился на сыне, и он замедлил шаг, пока не ступил на середину, где и остановился. — Пусть Ферен проведёт срочное совещание с директоратом, а нам тоже нужно потолковать, но о другом, — прокатился по кабинету его зычный голос. — Вы прямо из аэропорта? — поинтересовался Трандуил, бросив быстрый взгляд на Ферена, такого измученного и усталого, словно его только и делали, что заставляли таскать непосильные грузы и не давали даже минуты передохнуть. Казалось, он стоял прямо только благодаря своей силе воли. Впрочем, юрист выглядел не лучше. Лишь его отец представлял собой энергичного и неутомимого человека, несмотря на свой возраст и долгую отлучку от дел, он казался живым воплощением базальтовой скалы, которую невмоготу сокрушить никакой буре. — Конечно. — Ферен, — обратился Трандуил к своему заму, — у тебя полчаса на совещание, а после езжай домой. Элрис, ты свободен прямо сейчас. Элрис резко кивнул, готовый броситься отсюда, сверкая пятками, но сдерживаемый уважением к окружающим его людям. Попрощался так, как положено по этикету и покинул кабинет вместе с секретарём. После них ушёл и Ферен. Трандуил остался с отцом один на один, и ему казалось, будто он шагнул вслед за миром в прошлое, когда Великий Орофер возглавлял компанию. А он, жадно впитывая его наставления, спасался работой, запрятав всю свою боль и разбитое сердце в дальнюю коробку с архивными документами. Воспоминания, как это ни странно, отозвались теплом в груди. — Присаживайся, пожалуйста, — указал он ладонью на президентское кресло. Орофер даже не кивнул — моргнул в согласии, и прошествовал на своё бывшее рабочее место, которое тоже, должно быть, вызывало в нём массу положительных чувств. Выдвинув стул, стоящий напротив, Трандуил опустился на него, и взгляд его остановился на строгом лице отца. — Ты хотел поговорить со мной не о поездке, верно? — спросил он отчего-то очень глухо. — Верно, — произнёс Орофер чересчур надменно, чем следовало бы говорить со своим собственным сыном. — Что касается договора. Пусть его составят в рамках закона, без ухищрений и ложных формулировок. — Именно так он и составлен. — Не перебивай. Слушай внимательно, — расстегнул пуговицы на своём сером пиджаке и деловито сцепил руки в замок. — Порт не имеет права обслуживать более пяти грузовых судов. Таков местный закон. Три грузовых судна принадлежат правительству. Два — нам. Согласно договору ты продаёшь точку вместе со всем имуществом, в том числе, и судна. — Я не понимаю, к чему… — Не перебивай, я сказал, — губы его на секунду грозно поджались в узкую полоску. — Начальник порта мой хороший знакомый, и я смог договориться с ним о том, что грузовые судна нашей точки, практически уже нашей бывшей точки, не будут выпущены с причала. Потому что порт подпишет договор с новой логистической фирмой, которую возглавит моё доверенное лицо, но на деле — я. — Срок договора был пролонгирован совсем недавно, — покачал головой Трандуил. — Я обещал сам выплатить за него неустойку, из своего кармана. Ломион останется ни с чем, когда поймёт, что по-прежнему не имеет на перевозку генеральных грузов никаких прав. Позже новая логистическая фирма тихо и незаметно перейдёт в руки нашей компании. Резко поднявшись, Трандуил постучал кончиками пальцев по столешнице и в задумчивости перевёл взгляд за окно. — Отец, ты думаешь, Ломион даст таким образом водить себя за нос? В отместку он может сделать что угодно. — Ты всерьёз думаешь, что я не продумал это? Сядь… Сядь немедленно, — на мгновение Орофер возвысил голос и подождал, пока Трандуил вернётся на место, прежде чем продолжить. — Ломион явно задумал что-то незаконное, и стоит лишь поймать его с поличным, как он загремит в тюрьму очень надолго. Законодательство там строгое, и даже то, что он гражданин другой страны, не спасёт его от тюрьмы. Другого варианта нет, так что тебе лучше согласиться и начать действовать прямо сейчас. Когда у тебя встреча с этим беззаконником? — Вчера я нашёл очередную записку. Там была напечатана лишь одна цифра. 3. Полагаю, это и есть время встречи. Орофер слабо кивнул, блуждая взглядом по его лицу. — Кто поедет с тобой? — через время спросил он неожиданно резким тоном. — Никто, — Трандуил, наконец, пересёкся с ним взглядом. — Я должен это сделать один. Так было сказано в условиях. — Тогда я составлю тебе компанию. — Нет, отец, — безапелляционно произнёс он. — Это может быть опасно. — Ты правильно сказал, — Орофер гордо вскинул голову, — я твой отец. И это моя прямая обязанность — защищать тебя в минуты опасности. — Твоё сердце… — Моё сердце стучит неровно от того, что в нём рождается столько переживаний за моего сына. Трандуил замер, не в силах оторвать взгляда от своего отца. Впервые тот говорил с ним искренне и открыто, не отгораживаясь строгостью, суровостью и собственным величием. Как он сам думал прежде всего о Леголасе, так и его отец, должно быть, думает в первую очередь о нём. Только сам став родителем человек способен оценить силу и измерить глубину безусловной любви. Только сам став родителем человек может разумно анализировать поступки своих родителей. — Хорошо, отец, — он смиренно склонил голову перед этим прямым, горящим взором. — Будь по твоему.