Рюкзак Им Чангюна

Seth Lloyd – The Fix

Середина марта. Улица, слякоть, где-то садится солнце. Кихён тяжело вздыхает, а Чангюн нервно чиркает спичкой, выдыхает дым и смотрит в никуда. Они стоят в курилке, за торговым центром, где работает Им. У Чангюна руки трясутся, взгляд всегда опущенный и туманный, как сигаретный дым, а в мешки под глазами уже можно прятать мешки мыслей, которые руки не доходят выкинуть. У Кихёна выглаженная рубашка и чистое пальто, чуть наклонённая на бок голова и взгляд всегда полный понимания и сожаления. И Им теряется, потому что не знает, чего ему хочется больше: утонуть в этом взгляде или ударить что-нибудь, потому что жалость злит. Он бы выбрал первое. Утонуть. Где-нибудь в реке или озере. «Но трудно, наверное, тонуть, если ты умеешь плавать,» – проносится в его голове очередная мысль. Или повеситься. Чангюн никогда не понимал, как люди находят эти странные места, где можно привязать веревку, как её завязывать и зачем нужно мыло? Не понимал, как и то, зачем резать вены? «Ведь это больно, мучительно и долго. А если решил умирать, то сделай это быстро. Так, чтоб не спасли,» – именно так он размышлял пару дней назад, когда закрывал смену, вертя канцелярский нож в руках. За последние недели он часто об этом думал, перебрал в своей голове много способов, но «для себя» так ничего и не нашёл. «К счастью или нет, но я довольно самовлюблённый для этого,» – смеётся он про себя, сдерживая нервный смешок. Он только единожды случайно выронил эту шутку при Кихёне и сам над ней посмеялся, пытаясь делать вид, что ничего не произошло, но у Ю взгляд был такой тусклый и печальный. Чангюн больше так не шутил, он вообще после того раза уменьшил их встречи, потихоньку сводя к нулю, связываясь с помощью сообщений. Он знает, что уже не может контролировать это шаткое состояние, что оно само уже выплёскивается из него, и знает, что ранит этим Кихёна, поэтому ограничивает с ним общение. Ему плохо, но это временно, он уверен. Не о чем беспокоиться. Чангюн всё же забрал документы из вуза, потому что не может заниматься вещами, в которых нет смысла. И в тот же вечер стены квартиры содрогались от криков негодования. Парень намеренно сначала сделал, а потом сказал. Он был настроен решительно, а родители могли его переубедить. Парень пытался объяснить, но очень скоро оставил попытки. Он стоически терпел гнев отца и непонимание матери, пытался сказать что-то в ответ, но голос всё чаще срывался на крик отчаяния, поэтому вскоре сменил тактику и замолчал. К концу тирады он не выдержал и сорвался с места, хлопнув за собой входной дверью. Выбежал и, не помня себя, понёсся по улице, ноги принесли его в парк, он рухнул на колени около той самой лавки. Злость билась в нём загнанным в угол зверем и требовала выпустить, сжав кулаки, вогнав ногти в кожу ладоней и зажмурив глаза до белых кругов, он заорал, что было мочи. Вокруг никого не было, а если и был, то предпочёл скрыться. Собственный голос эхом раздавался в его ушах ещё пару минут после того, как он замолчал, тяжело дыша. Чангюн не знал, сколько он так просидел, но, когда встал, снова побежал и остановился лишь, перед дверью Кихёна. Открыл её своим комплектом ключей, и, как только переступил порог, тяжесть переполнила его. Прикрыв за собой дверь, он сполз по стене на пол, переваривая всё то, что сделал. Он написал заявление на отчисление из вуза, куда хотел поступить. Он так долго готовился к экзаменам, ему даже Кихён помогал. Если вспомнить, то это была одна из причин их знакомства. Столько всего случилось, чтобы он поступил, и он перечеркнул весь этот труд своей собственной рукой. Зачем? Чангюн сам не очень понимает, зачем и что будет дальше, но знает почему. Потому что он не может себя заставить заниматься тем, что не любит. Кихёна дома не было, поэтому Им сидел в темноте и тишине, на полу его прихожей, утонув в своих мыслях. Ю пришёл через пару часов и удивился, увидев младшего в таком состоянии. Чангюн нехотя рассказал ему, а потом, под предлогом того, что очень устал и хочет спать, скрылся в комнате. Когда Кихён проснулся, Чангюна уже не было. Его, как и всех, не учили, как справляться со своими переживаниями. Он мог бы всё рассказать Кихёну, который утешит, поддержит, обнимет и заварит вкусный чай. Да, только у Ю на работе что-то не ладится, он тоже иногда ходит, как в воду опущенный. Чангюн видит и не хочет быть ещё одной его проблемой. Но подсознательно он понимает, что основная причина не в этом. Ему стыдно. Стыдно до отвращения к себе. Он понимает, что совершил большую ошибку, но не знает, когда именно: когда захотел поступить в тот вуз, когда поступил или же, когда ушёл из него? Чангюн не хочет, чтобы его об этом спрашивали, чтобы кто-то об этом знал, потому что об этом больно думать, поэтому он заваливает себя работой, не найдя другого способа справится со своими чувствами. Им берет себе смен больше обычного, подходит и разговаривает с каждым клиентом, начальник только радуется: «Наконец-то взялся за голову, а?». А Чангюн только сконфуженно улыбается, про себя подмечая, что он делает всё, чтобы за неё не браться. Только на работе он может позволить себе такую роскошь, как забыть обо всём, что важно, отдавая себя чужим проблемам. Парень решает их легко, потому что все они однообразны, и про себя тихонько радуется, что хоть что-то получается. Но Чангюн знает дистанцию и не держит чужие слова в голове слишком долго. А в конце дня он скрупулёзно собирает частички своей печали, успевшие выпасть в перерывах между клиентами в сомнительные идеи и мысли, проглатывает вместе с остывшим, невкусным кофе, заталкивая их поглубже в себя, и выкидывает скудные воспоминания о прошедшем дне в мусорное ведро вместе с пустым стаканчиком, оставляя себе лишь избитую надежду. Иногда взгляд сам цепляется за один из браслетов или кольцо. Чангюн не знает, зачем их носит, потому что каждый раз, когда смотрит на них, внутри что-то трескается, и хочется рассыпаться в тот же миг. Внутри него трескается картинка его иллюзий, которую он бережно складывал по кусочкам и склеивал дешёвым клеем неумелых убеждений. Им прекрасно знает и уже не верит в неё, но продолжает сохранять, потому что ещё не готов увидеть то, что за её пределами. Поэтому он прячет браслеты под рукавом рубашки, а кольцо в кармане брюк, тем самым осознанно откладывая всё на вечное потом. Чангюну часто сниться один и тот же сон. Он сидит в белой одежде по середине маленькой, хорошо освещённой, белой комнаты, прижав к себе колени и опустив на них голову. Стена за его спиной выбивается из общего колорита, она полностью покрыта паутиной трещин, из которых сочится что-то чёрное и вязкое, медленно окрашивая стену в серый. Парень чувствует, как на стену давят извне, как она рушится, осыпаясь мелкими крошками. В ушах появляется гул, когда с неё падает кусок, а за ним второй с небольшой задержкой. От безысходности он сжимает уши и зажмуривает глаза, но это не помогает, потому что источник шума внутри, а не снаружи. Это длится мучительную минуту, потом его оглушает треск, и всё затихает. Чангюн поднимает голову и оборачивается. Большие куски стены и блестящие брызги как в замедленной съёмке летят прямо на него. А за ними высится волна всепоглощающей черноты, что отражается в его глазах и будто смеётся над ним. «Она меня убъёт,» – спокойно понимает парень и закрывает глаза. А открывает, проснувшись в своей комнате. Чангюн не вздрагивает, не кричит, просыпается, будто его сон выключили, нажав на кнопку. И единственным объединением сна и реальности являются глаза, что вот-вот прослезятся: «Всё же умирать больно». Парень появляется дома только поздно вечером и уходит ближе к девяти. Родители перестали выяснять, что происходит с их сыном, спустя неделю после скандала, потому что Чангюн не отвечал и не смотрел им в глаза. Избегал их и старался побыстрее покинуть квартиру. Ему стыдно и в первую очередь перед ними, он подвёл их, он знает и ничего больше сделать не может. Поэтому прогулки стали вдруг жизненно необходимы. Он бесцельно шатается по улицам серого города и старается заглушить мысли громкой музыкой. Это работало лишь первое время. Потом весь плейлист смешался в один комок белого шума. Всё звучит одинаково и неприятно. Это злит. В один из таких дней, когда его чуть ли не рвало от когда-то любимой песни, ему пришла глупая идея. Глупая, но действенная. Чангюн в тот же день покупает пачку сигарет со специфическим запахом, находит место поукромнее и зажигает отраву спичкой. Ему нравится запах дыма, правда вкус отвратителен. Но парень готов это терпеть, потому что дым заполнял не только лёгкие, но и голову, усыпляя всё, что только можно. Он скуривает её быстро и заходится в кашле, оглушая самого себя. А потом громко смеётся, понимая, что люди изобрели медленное орудие самоубийства, именно то, что ему подходит. Чангюн курит раз в пару дней, точнее забегает в первую попавшуюся курилку, дымит две сигареты подряд, загибается в кашле на середине третей и смеётся, но уже с реакции других людей, потому что не понимает, чему они так сильно удивляются. И он, и они, медленно убивают себя, только он, видимо, хочет этого чуть больше других. Как и на работе, пока Чангюн курит, он может забыть обо всём, только, в отличие от первого, курение имело смысл, от чего уголок губ немного поднимается в грустную полуулыбку. Чангюн верит, но не в Бога, он верит в жизнь, иногда в себя, но больше в людей, что его окружают, и часто в то, что у каждого свой путь и своё предназначение. Верит, но никому об этом не говорит, потому что знает, верить в призрачную силу – глупо, но иногда это придаёт хоть какой-то смысл. Он никогда не задумывался, что же уготовано для него, потому что понять сразу не получится, а со временем он и так узнает. И вот, в перерывах между сигаретами Чангюн смеётся про себя, опустив голову, пока думает: «Может это правда всё? Может моя судьба в том, чтобы быть плохим примером и позорищем семьи? Может быть… И, если это так, значит скоро конец?». Парень понимает, что можно это изменить и хотя бы попытаться. Он бы взял себя в руки, но боится, что покроется трещинами и сломается, если надавит сильнее нужного. Да, и браться не за что, его внутренний стержень плавится в холодных руках. Остатки рассудка пытались, если не решить, то хотя бы не усугубить положение. Чангюн понимал, как он отворачивается от мира, а значит скоро они могут перестать нуждаться друг в друге. Поэтому парень пытался найти какое-нибудь дело, хобби, что-нибудь, чему захочется посвятить жизнь, или что он хотя бы захочет делать. Фотографии, книги, поэзия, он безуспешно пытался пригвоздить себя смыслом жизни к земле, но всё бесило и раздражало. Им вновь и вновь возвращался к тому, от чего уходил: записывать свои мысли, иногда складывая их в маленькие рассказы. Единственное дело, которое он может уже не любил, как раньше, но продолжал делать, потому что только это позволяло без последствие извергнуть все нагнетающие мысли и немного разгрузить туманную голову. Но Чангюн никогда не задавался вопросом: «Почему всё так плохо?». Во-первых, не всё. Да, он не в лучшем расположении духа, но он не отрицает существования маленького счастья, где-то спрятанного внутри него. Парень просто утерял надежду найти его. И, во-вторых, в его голове давно всё перепуталось, и нет чего-то только белого или черного, плохого и хорошего, для него всё стало одного цвета со всеми плюсами и минусами. Всем этим парень жил последний месяц. А Кихён и не знал, и теперь стыдится. Он понимал, Чангюн избегает его, поэтому ждал, что тот сам к нему придёт, но Им продолжал скрываться, тогда Ю первый пошёл к нему. Кихён долго был не в курсе, что Чангюн курит, он случайно заметил его в этой курилке за торговым центром пару дней назад. Это был первый раз, когда Им не рассмеялся, потому что в глазах Кихёна были грусть и беспокойство. Как и сейчас, парень с сигаретой в руке не смотрел в чужие глаза, но знал, что в них было, и от этого внутри всё расходилось по швам. Кихён цепляет его рукав и осторожно тянет на себя. – Чтобы бы ты не решил, я останусь на твоей стороне. – проговаривает Ю, несильно сжимая холодную ладонь своими и смотря прямо в глаза. – Кихён, я отвратителен. – парень отворачивает голову и выдыхает дым, но руку не вырывает. Он за многое благодарен Ю, но сейчас ему сложно это выразить, идя наперекор словам, что сами лезут изо рта. – Я облажался и подвёл родителей, тебя, себя. – его голос звучал тихо, но отчётливо. – Прости, но мне не к чему стремится. – он поднимает свои грустные глаза на Кихёна и удивляется, потому что видит, если не такую же, то очень похожую печаль в глазах на против. – Я приобрёл настоящую цель для стремления полтора года назад. – мягко улыбаясь, Ю утягивает парня в объятья, Чангюн сопротивляется первые мгновения, а потом замирает и роняет сигарету, когда щека чувствует шершавую ткань бежевого пальто, когда чувствует тепло рук на шее и спине через куртку. – Когда встретил тебя в первый раз. Это стремление встретить тебя снова. – шепчет Кихён на самое ухо, Им слышит. Слышит через звон битового стекла вконец разрушенной иллюзии, пока его маленькая вселенная рвётся и сжимается в точку. Ему вдруг становится ясно, что единственное, чего он хочет больше жизни, это быть рядом с Кихёном, не отходить ни на шаг, не покидать его объятий. И пока этого достаточно для жизни. Им сжимает в кармане пачку сигарет и обещает себе бросить. Следующую неделю Чангюн каждую свободную минуту проводит с Кихёном, потому что Ю греет его руки вместе с душой, потому что рядом с ним сердце бьётся чаще, потому что его голос воскрешает потерянное счастье и разгоняет тучи над головой. А Кихён только «за» и сбегает с работы, потому что дома его ждёт любимый человек с самым большим сердцем и холодными руками, улыбка которого сияет ярче солнца. Чангюн так и не сказал, что почти вырыл себе могилу. Кихён умолчал, что это было видно.

***

Кихён вертит в руках помятую пачку сигарет, с того дня Чангюн так к ней и не прикоснулся. Уставившись куда-то в пол, он подрагивающими руками достаёт одну, подносит её к губам, чиркает спичкой и зажигает сигарету. Рот, горло, лёгкие тут же наполняются серым дымом, язык вяжет от горечи, ему кажется, что сейчас стошнит. Кихён выдыхает дым, прокашливается, тушит сигарету о тряпку для пыли и не понимает, зачем люди курят. Но прекрасно понимает, зачем курил он.