Я здесь чисто по фану

      Тебе не надо знать, из-за чьих многоточий,

Всё, что ты любил, будет порвано в клочья!

      Почему в этот раз не получилось, он не понял. Всегда удавалось держаться немного на расстоянии, не давить, не проявляться, не показывать заинтересованность. У него, Гриши Ляхова, имелись некоторые жизненные принципы, и он точно был не из тех, кто легко шел на компромиссы с собой. Даже когда дело доходило до самых горячих и сладких девочек. Если его косые взгляды, лайтовые подкаты и завуалированный флирт игнорировали, он брал себя в руки и переключал внимание.       Тем более странно, что сегодня будто сорвало наконец-то предохранители, замкнуло, заискрило. С э т и м человеком вообще изначально всё было как-то иначе.       

      Июль 2024

      Москва

             На улице жарит лето и вьётся тополиный пух, назойливо залетая в павильон и норовя попасть хоть в нос, хоть в глаза, хоть в кадр. Сроки тоже жарят. На всё про всё есть каких-то пять дней, а ещё так много надо успеть. Ребятам из съемочной группы вроде и весело, и процесс идёт очень легко, но быстрая смена локаций, ненормированный график и ясная солнечная погода выматывают, а усталость берёт своё настолько, что предложение потусить сегодня после заката не вызывает у команды ни малейшего отклика. Даже самые ярые любители вечеринок, как выясняется на практике, после долгого рабочего дня хотят простого-понятного в душ и спать. Тем не менее, желание пообщаться и обсудить дела превалирует над усталостью и под вечер появляется мысль организовать совместный ужин для всей группы. Формат тусовки, предполагающий вроде и посиделки, но в то же время и перекус, ради которого никуда не нужно специально тащиться, единогласно одобряют все присутствующие. Слава с Гришей, идею и предложившие, под радостные вопли ребят, провозглашают, что заказать в дополнении к пиццам и салатам несколько бутылок слабоалкогольной сангрии, будет не лишним. Одобрительные вопли повторяются, перемежаясь с заливистым смехом.       Блюда вкусные и свежие, вино терпкое, с яркой фруктовой ноткой, доставка, для достаточно большого заказа, очень быстрая. Хороший рестик подсказала какая-то из московских подруг Славы. Вероятно достаточно близкая, потому что разговаривал с ней Карелин очень тепло. Этот факт Гришу выбешивает, но ему хватает сил и мозгов, чтобы стоически игнорировать собственную ревность. Не хватало только до чужой личной жизни докапывался!       Едва уловив ароматы печёного теста, свежих овощей и жареного мяса, каждый из участников съемки вдруг понимает, что все окружающие проголодались настолько сильно, словно никогда и не видели еды. Поэтому, шустро разобрав свои порции, народ минут десять активно работает челюстями, изредка подшучивая друг над другом, и лишь утолив первый голод, ребята берутся разлить сангрию по бумажным стаканчикам, предназначенным вообще-то для кофе, но кого эти мелочи беспокоят? Разговоры, начавшиеся с обсуждения плана съемки на завтра, постепенно перетекают в конкурс смешных историй и пространные философские беседы. Так, ближе к полуночи заканчивается первый съемочный день.       Слегка расслабленные, ребята и девочки, кажется, немного выдыхают. Режиссёр объявляет, что завтрашние съемки будут проходить во второй половине дня и все, кроме гримёров, вздыхают с облегчением, ведь утро можно потратить на своё усмотрение. Время потихонечку переходит чуть за полночь, а на небо нехотя вылезает жёлая, напитанная отсветами солнечных лучей, круглобокая луна. Наступает пора собираться по домам. Начинается стандартная движуха: все шумно прощаются, кто-то обнимается, кто-то ограничивается рукопожатием, потом большинство людей разбивается по группкам. Девочки из общаги института кинематографии, подрабатывающие во время каникул, вызывают вскладчину такси, отделяется, направляясь к метро, компания тех, кому удобнее добираться из центра на общественном транспорте. Несколько человек, живущих в пешей доступности, вместе направляются к подземному переходу.       Гриша не знает, к какой из групп относится Слава, оказавшийся единственным человеком, весь ужин протусившим с «нулевочкой» в бутылке. Он думает, что Слава скорее всего воспользуется такси, или, возможно, за ним приедет кто-то из столичных друзей. Карелин как раз прощается со всеми коротким «счастливо», получает в ответ несколько аналогичных напутствий и медленно подходит к Буде. Окинув взглядом стремительно пустеющую площадку, он предлагает: — Подвезти тебя? — Не знал, что ты водишь, — хмыкает Гриша. — Я вообще очень разносторонний человек, — подмигивая, произносит Слава, - с большим количеством неожиданных навыков.       Гриша кивает. Да, теперь, когда они общаются и делают фиты, он знает о Славе Карелине очень много всего: от больших, общеизвестных фактов, до крошечных мелочей, на первый взгляд вовсе и не важных нюансов. Однако, до момента личного знакомства, Гнойным он ранее никогда не интересовался.       Для Ляхова баттл-рэп, и вся продвинутая Питерская тусовочка в целом, не были чем-то интересным, не обладали особым магнетизмом, не стимулировали желание попробовать себя в качестве эмси. Рифмы, формы, персонажи, всё это идолопоклонничество и кутерьма вокруг шумевшего тогда Версуса, и гораздо менее известного Слова, были чем-то далеким от его представлений о собственном творчестве.       Гриша весь период осознанного отрочества провел в Европе. Там он делал первые шаги на поприще создания музыки, учился читать под бит, впитывал чужой менталитет и культуру, познал улицу и получил опыт. Там он стал Оу Джи Будой, тем, какой он есть сейчас. Неудивительно, что и увлекался юный музыкант несколько иными проявлениями стиля хип-хоп. Он любил Эминема, Фифти Сента и Баста Раймс, кайфовал от американских рэперов. Ему нравилась музыка яркая и напористая, рифмующая в себе бит и звук улиц, сочетающая опасность и дерзость на грани нарушения закона, а не мамоёбство, да извлечение на свет Божий старых грешков.        Гриша в те времена не знал ни Славу, ни Гнойного, он и не слышал что-либо об этом человеке. Да и второго, более известного участника «исторической хуйни», в общем-то, знал крайне поверхностно, а углублять знакомство не торопится.       Возможно, ему так никогда и не суждено было окунуться во все прелести русского андеграунда, как бы случай не свел его с Сашей Куромушкой. Говорят, если нормальные люди знакомы через шесть рукопожатий, все рэперы так или иначе связаны через шесть тёлок. Что ж, по правде сказать, в этом есть в этом некоторый смысл.       Бывшую подругу Гнойного ему посоветовали друзья из Риги, для которых Саша делала тематическое оформление праздничного мероприятия. Сначала он внимательно изучил её портфолио, прикинул в уме, как что-то стилистически похожее будет смотреться на обложке его альбома. Тщательно обдумав концепт и убедившись, что стиль ему подходит, Гриша написал девушке в телеграмм. Они познакомились, поговорили. Сначала обменялись общими фразами, задав тон беседе, и уже после, сосредоточились на предстоящей работе: обсудили его видение оформления, пожелания и запрос. В итоге поладили, нашли общие темы, сложилась коммуникация. Шло на удивление хорошо.       Гриша давно усвоил простую истину: ему вовсе не обязательно было привлекать человека на сексуальном уровне, если он хотел наладить контакт, получать кайф от совместно проведенного времени или нужный результат от проделанной работы, одновременно. Хотя многие его знакомые предпочитали действовать именно так, очаровывать и подкатывать напропалую, там где нужно и где нет. Он умел в общение, соблюдал пресловутые личные границы, по праву считал себя милахой, и был достаточно при деньгах, чтобы выбирать на свой вкус, независимо от чужого мнения. И немного грешил тем, что делил людей на две категории: они ему либо нравились, либо нет. В последнем случае он и не старался установить контакты, хоть деловые, хоть какие. Гриша искал только пользы, и тратить своё время на заведомо провальный опыт не собирался. До некоторых пор.              Он думал, что умеет принимать отказы.       Он думал, что есть его мнение и мнение тех, кого можно не принимать в расчёт.       Какой же это было громадной ошибкой!              По меркам современности Гриша был приятным, адекватным парнем, с чуть-чуть задранным чувством собственного величия, но не сильно, в рамках допустимой погрешности. С завидным постоянством курсируя между Тюменью, Москвой и Будапештом, он научился ценить умения и таланты, понимал важность дружбы и знал ценность нормальных, человеческих отношений. Наверное, именно поэтому, сегодня ему трудно сдержать себя. Гнойный, который на деле вовсе и не «мерзкий на язык прилипала», а вполне себе дружелюбный, улыбчивый и приятный Слава Карелин, оказался для него чем-то слишком глубоким, слишком необъятным, слишком обволакивающим своим очарованием. Слишком много всего совмещалось в одном человеке. Гриша падал все глубже и, кажется, вообще не вывозил.              Слава проходит в подворотню, и его спутник следует за ним, как приклеенный. Он слегка спотыкается, попадая ногой в выступающую решетку ливнёвки, и вот-вот встретится лицом с асфальтом. Карелин, быстро сориентировавшись, ловит Буду за капюшон.        — Смотри, нос не разбей, — говорит он, усмехаясь по-доброму. — А то девочки любить не будут. — Ничего страшного. До свадьбы заживет, — невозмутимо отвечает Гриша.              Слава смотрит на него, хмыкает, но ничего не говорит.       В жизни рэпер Гнойный не особо любит пустую болтовню, оставляет свои размышления для треков и, возможно, ночных споров с кем-то более близким. Может быть, с его другом Андреем Замаем? Или с партнером по онлайн играм Артёмом Моргуновым?       Буда замирает, раздумывая, каково это: дружить со Славой Карелиным? Иметь возможность поспорить и поговорить по душам, узнать, что у него на уме, понять, чем руководствуется этот человек по жизни, задать любой из тысячи вопросов, непременно возникающих в процессе общения? Каково это обладать возможностью позвонить в три часа ночи и рассказать, как снова видел во сне зеленые глаза, их непередаваемый прищур и улыбку, спрятанную в уголках губ.       Впрочем, о таком, наверное, с друзьями, даже самыми близкими, разговаривать не стоит. Ну, то есть, если друг не испытывает той же необходимости. Ведь, это же всегда видно, да? И вместо плавного перехода с одного вида отношений на другой есть шанс ненароком остаться с разбитым сердцем. А в случае ревнивой пассии у того самого друга, и с расцарапанным лицом. Или получить игнор. И это всё в лучшем случае.              Слава, тем временем, выводит их из арки во двор, нажимает на брелок сигнализации. Вопреки ожиданиям Гриши, звук подает не каршеринговая тачка, а неприметная серая Вольво. Машина — свежая, навскидку, год как из салона, номера столичные. Ляхов подходит ближе и замечает стильные обтекаемые формы, явно спортивный дизайн, панорамную крышу.        — Нормально нынче андеграунд поднимает, — хмыкает Гриша, усевшись на сидение из светлой, дорого выделанной кожи. — Не хочу тебя разочаровывать, бро, но тачка не моя, — спокойно объясняет Карелин. — Дай угадаю: друг одолжил погонять? — вбрасывает Гриша наудачу. — Типа того, — в который раз усмехнувшись, бросает Слава. — Диктуй адрес.              Гриша смотрит на него совсем немного снизу вверх. У них разница в росте двенадцать сантиметров, но Буда сам себе кажется маленьким и каким-то очень лёгким, рядом с высоченным, крупным Славой. Он раздумывает, не предложить ли как-нибудь встать спина к спине и проверить, насколько Карелин выше, но тут же одергивает себя. Почувствовать его спину лопатками — не самое волнительное из возможных приключений, но может стать катализатором более серьёзных желаний. Нужно ещё подождать и потерпеть. Нужно дать себе шанс перетерпеть.       Они едут быстро, на дорогах — свободно. В ночной, никогда не спящей Москве, периодически бывают-таки зеленые волны светофорных сигналов. Разговор вертится вокруг их совместок, уже имеющихся и ещё только запланированных, съёмок клипа, событий последних дней, мыслей о будущем. Слава говорит об интервью и альбоме, о планах на осень, зовет в Белград, на фактически уже организованный, осенний концерт. Гриша отшучивается, мол, не знаю — не знаю, сетует, что надо было выбирать Будапешт.        — Я бы с радостью показал тебе город моего детства, — говорит он мягко. — Учту непременно твоё обещание, — как ни в чем не бывало, серьезно отзывается Слава.              Буда улыбается сам себе, разглядывая профиль Карелина и его руки, кажется, так привычно лежащие на руле. Удобно устроившись в кресле, Гриша вдыхает витающий в салоне аромат чужого, не Славкиного, терпкого парфюма, и размышляет, что за человек так легко отдал Славе свою машину. Кто он? Щедрый, ухитрившийся свести со Славой близкую дружбу, поклонник? Какой-то давний товарищ, или даже женщина, может быть? Запах не навязчивый, но манящий. Какой-то нишевый унисекс, не поддающийся расшифровке на ноты. Чтобы отвлечься, Гриша наблюдает, как уверенно и спокойно Карелин управляет машиной, насколько комфортно чувствует себя в кресле водителя. Очевидно, за рулем этого авто ему быть ему не впервой.        — А твой щедрый друг не боится, что ты ненароком расхуяришь ему тачку? — прервав на полуслове вещавшего о чем-то Славу, спрашивает он. — Всё-таки не самый дешёвый агрегат. — Я никогда не спрашивал, — отвечает Карелин, ничуть не удивившись внезапной смене темы. — Но, зная характер его помощницы, уверен, эта тачка застрахована даже на случай прилета инопланетян с посадкой прямо на капот.       Гриша хмыкает, Слава пожимает плечами, мол, да, и такие друзья у меня тоже есть. Он сворачивает с проспекта и выезжает на бульвар, хоть и не лихачит особо, ловко успевает на повороте под стрелку, а через пару перекрёстков тормозит напротив нужного подъезда.        — Вы приехали, — с улыбкой говорит Слава. — В приложении можно оценить уровень обслуживания и оставить чаевые. — Смешная шутка, — кивая, послушно улыбается Гриша. — Хочешь зайти? — вдруг спрашивает он без какого-либо перехода, сам тут же ошалев от своей смелости. — Уже поздно, — уклончиво отвечает Карелин, — день был длинный, завтра будет ещё больше дел. Думаю, нам обоим нужен здоровый, двенадцатичасовой сон.              У Гриши в голове мелькает несколько разных по своей похабности ответов, но вслух он так ничего и не говорит. Пожав плечами, он отстегивает ремень безопасности и, вроде уже собирается выходить, но, будто набравшись решимости, разворачивается к Славе, быстро чмокает его в губы. А потом ещё раз, но, окончательно осмелев, делает это уже с языком.       Буда ожидает чего угодно, что его оттолкнут, ударят, а где-то глубоко внутри даже лелеет чахлую надежду, вдруг ему ответят. Очень бы хотелось, по крайней мере. Однако, он не получает ровным счётом н и ч е г о. Слава покладисто размыкает губы, пропуская требовательный язык внутрь, позволяет Грише вылизывать свой рот, безмятежно принимая действительность, но в поцелуй не вовлекается. Его язык и губы определенно не планируют присоединяться. Убедившись, что иной реакции не последует, Гриша отстраняется.        — Попробовал? — всё с тем же дружелюбием в голосе, спрашивает Слава. — В смысле, — непонимающе вскидывает глаза Гриша. — Применить дополнительный аргумент, как я полагаю, — пожав плечами, произносит Карелин. — Дал понять, зачем приглашаешь в гости. — Нет, Слав, я не в том смысле! Я, мне, да блядь! Ты мне нравишься, и я подумал, мы могли бы хорошо провести время вместе, — раскрывая все карты, отчаянно бросает Гриша. — У меня не много опыта с парнями, но, для тебя, я могу постараться! — Тебе это не нужно, а если вдруг да, то точно не со мной, — спокойно и уверено произносит Слава. — Поверь на слово. Ты хороший человек и мне нравится общаться, музыка твоя нравится, то, что ты делаешь и ты сам. Но не так как тебе бы возможно хотелось. Давай сделаем вид, что этой несдержанной эмоциональной попытки не было, и попробуем дружить. Мне показалось, у нас получается.              Гриша кивает и молча выходит из машины, осторожно прикрыв дверцу. Да и что бы ему ещё остаётся делать? Его отшили максимально деликатно, без нравоучений, злобы и ругани. Ему не съездили по лицу хотя бы за то, что он нарушил границы чужого пространства, вломился фактически против воли. Завтра будет новый день, и солнце снова взойдет, и они снова увидятся. И Гриша покладисто притворится, что не целовал сегодня Славины губы так, будто утро никогда не наступит. Потому что Слава ему нравится, и он х о ч е т побыть рядом с ним ещё хоть сколько-нибудь времени. Даже если для этого понадобится ещё целый альбом фитов и на каждый из них придётся снимать клип.       

***

      Слава паркуется почти на автомате: двор знакомый, а голова забита другими мыслями. К тому же машина, на которой по Москве обычно ездит Женечка, в части отслеживания слепых зон и соблюдения необходимого расстояния, будет половчее его самого. Он выбирается из тачки, проверяет, не перекрыл ли кому выезд ненароком, дергает за все ручки по очереди, — давняя привычка, осталась от древней батиной Кресты, где автоматика отсутствовала как класс, и только после этого спокойно уходит в сторону подъезда. Лифт привычно игнорирует, он всегда поднимается сюда пешком. Дверь открывает своим личным ключом.       В квартире темно и прохладно. Прихожая, окутанная полумраком, кажется нежилой. В углу притулился дорожный чемодан, все ещё обмотанный пленкой, а пол блестит чистотой только потому, что вчера утром, едва ввалившись сюда, он сам вызвал клиннинг. Пришлось позаботиться, ведь некоторые, совершенно нетребовательные в быту и турах мужчины, как оказалось, страдают аллергией на пыль!       Тишина стоит такая, что вполне можно подумать, будто в доме никого нет, но он не обманывается, знает: хоть встречать его хозяин не выходит, ждёт непременно. Карелин бросает ключи на комод, сверху не задумываясь, кидает рубашку-ветровку и сумку, вытаскивает стопы из кроссовок. Здесь нет котов, из животных вообще только деревянная денежная жаба, безмолвно взирающая на него с полки, а значит, убирать обувь не от кого, можно немного побыть неряхой.       Глаза привыкают к полумраку достаточно быстро, и Слава идет по коридору, минуя кухню, ванную и гостиную, за минуту добирается до спальни. Из приоткрытой двери пробивается тонкая полоска света. Он входит внутрь без тени сомнения.        — Что-то ты долго, — доносится из кокона тонкого хлопкового пледа, разместившегося посреди постели. — Подвозил Гришу до дома, — пожав плечами, произносит Слава. Со своего места он видит лишь темноволосую короткостриженную макушку и лоб, дальше обзор закрывает толстая, даже на вид тяжелая, книга. — Чмокнул мальчонку перед сном? — выгнув бровь, скучающе уточняет собеседник, опустив многостраничный том до уровня носа. — Скорее он меня, — кивнув, говорит Слава. — Но да, было дело.              Из глубин человеко-одеяльного рулета доносится какой-то непонятный звук, нечто среднее между недовольным вздохом и невысказанной фразой «Я так и знал». Карелин, настроенный пока ещё весьма благодушно, решает не принимать недовольства партнёра на свой счёт. Мало ли, что там у него могло произойти в дороге?       Мирон не любит длинные, сложные перелёты. Пересадки, стыковочные рейсы и вынужденный «отдых» в залах ожидания внезапно очень сильно утомляют человека, на минивэне изъездившего половину России. Как здорово, что Слава знает отличный метод, способный волшебным образом поправить почти любое Мироново недовольство. Он снимает майку и заваливается на свежие простыни прямо в уличных джинсах, подкатывается к завернутому в одеяло человеку. Запускает ладонь в небольшую щёлку между постельным бельём и пледом, гладит пальцами твердый поджарый живот.        — И как тебе? — отложив наконец-то книгу, спрашивает Фёдоров. — Не знаю. Нормально, наверное, я не участвовал в процессе, — безразлично произносит Слава, продолжая невесомо скользить кончиками пальцев по неплотной ткани. — То, что непонятные пацаны суют свой язык в твой рот, это, по-твоему, нормально? — с напускным безразличием произносит Мирон. — Всякое бывает. Гриша чуть дунул, потом выпил пару бокалов вина. Допускаю, что я ему нравлюсь и он не справился с эмоциями или пошел на поводу сиюминутных желаний. Это не важно. Поэтому, повторяю, я не собирался ему отвечать и не хочу об этом разговаривать.       Мирон, окинув его долгим взглядом, поворачивается на бок, приподнявшись на локте. Он несколько минут вглядывается в глаза Карелина, пока Славина ладонь продолжает греть его бок. — Я не спрашивал, что ты там собирался, а что нет. Вовсе не это меня интересует, — не унимается Фёдоров. — Как он целуется, понравилось?       — Мне честно поебать кто и как кроме тебя целуется. Давай, правда, замнём сейчас эту тему? Я очень хочу приласкать тебя, навалиться сверху и мокро вылизывать твой вкусный пиздливый рот минут двадцать, как нравится нам обоим. Давай перенесём выяснения отношений, может? — немного отодвинувшись, прохладно произносит Карелин.       — О, ну конечно, это же я подвожу домой и позволяю себя целовать каким-то модным малолеткам! А я теперь должен что-то заминать! — парирует Мирон. — А ты все это проворачиваешь в моей машине, между прочим!              Слава открывает рот, но ощущая глубочайшее возмущение, понимает, что в данный момент ему следует промолчать. Он знает себя и в запале может наговорить обидного и лишнего, вкинуть какие-то далекие от реальности их отношений слова, исключительно что бы обидеть, задеть. Скиллы баттл-эмси просто так не выветриваются. У него прямо сейчас в голове есть парочка очень мерзких претензий, но, видит Бог, он очень старается и просто выдыхает. Молча.       Карелин встаёт с постели и под удивлённым взглядом Мирона выходит из комнаты.       Фёдоров растирает лицо рукой. Силится понять, он ли переборщил или это Славка от усталости и долгой разлуки просто не захотел ввязываться в спор и однозначно послать его на хер. Виноватым быть ему вроде и не хочется, а с другой стороны, реакции весьма однозначны, не на кого пенять. Мирон злится. И даже не на Славу, а скорее бесит самого себя. Он прекрасно знает и характер свой не сахарный, и всю яркую жизнь второсортных селебрити, подчиненную кому угодно, но только не им самим. Всегда так было. Их отношения изначально строились на постоянных противоречиях и соблюдениях личных договорённостей. Они и продержались-то так долго не благодаря какой-то там неземной любви, а скорее вопреки любой известной науке логике. И хорошему сексу. И тому, что Слава ему нравится. Очень. И это взаимно. Сильно.       А теперь вот он, Оксимирон, ревнует своего партнёра, к какому-то Оу Джи Буде. Немыслимо.              Фёдоров вздыхает, обращаясь в слух. В ванной включается душ, и Мирон знает, если Славка ушёл купаться, а не сразу курить на балкон, всё может быть не так плохо. Просто устал, а тут ещё дебильные ревнивые разборки. Сейчас водичка его расслабит и можно будет потихонечку подлизаться, уболтать, утащить в постель, а там уже и поглубже извиниться не грех.       Когда шум стихает, Фёдоров, на теле которого болтаются только тонкая футболка и короткие шорты на голое тело, встает с постели, направляется в ванную. Слава, одетый лишь в полотенце, обёрнутое вокруг бёдер, сосредоточено сбривает отросшую за день щетину. Мирон сдерживает улыбку, понимая: даже злой, раздраконенный и уставший Слава помнит, насколько чувствительная у его любовника кожа. Не игнорит просьбы убрать колючки с лица. Смиренно дожидавшись, когда Карелин закончит свои процедуры, едва тот опускает триммер, Мирон прижимается к нему со спины. Протирается носом между лопаток. — Перегнул, как по-твоему? — спрашивает он. — В некотором роде, — нейтрально кивает Карелин. — Прости? — подняв брови то ли спрашивает, то ли привычно констатирует факт, Мирон. — В последнее время ты слишком злоупотребляешь моим безграничными терпением и прочими чувствами. Может быть, нам пора заканчивать? Не затянулось ли наше многострадальное «долго и счастливо», как ты считаешь? — не дрогнувшим голосом спрашивает Слава. — Неужто настолько понравился пацан? — развернув Славу лицом к себе, тщательно контролируя собственный голос и руки, вот-вот обещающие уйти в тремор от мгновенного осознания смысла слов Карелина, произносит Мирон. — При чем тут Гриша? Не он, так кто-то другой. Тебя бесят все, с кем я работаю. Это же всё не в первый раз уже. — Упрекаешь меня в собственничестве? — цедит Мирон. — Предлагаешь смотреть на всех этих, вьющихся вокруг тебя молодых рэперков, сквозь пальцы? — Ты ведь оцениваешь по себе, Мирош! Это ведь тебе везде нужна смазливая девочка для совместных фоточек. Я ни разу себе не позволил ничего подобного. Пять лет, Мирон, я верен тебе, несмотря ни на что. Но вот тебе забавный факт, ты об этом даже не задумываешься. Точно также, как никогда не задумывался, могли ли меня просто заебать эти твои прогрессивные открытые отношения? Те самые, где тебе сколько влезет можно играть в любовь с тёлочками, едва достигшими возраста согласия, а меня, за один не обоюдный засос со взрослым человеком, ты позволяешь себе смешать с говном? Да, меня сегодня осмелился поцеловать другой парень. Я нравлюсь людям, не этот, так кто-то другой, да наберется наглости или будет достаточно безрассуден. Пусть этот поцелуй произошёл не по моей инициативе, но я поговорил с Гришей и мы поняли друг друга. А ещё, я уверен, все это останется между мной и Будой. Наших фоток не опубликуют в жёлтой прессе и не опишут в статье на тупом Плове! И после я приехал к тебе, а не пошёл в гости, быстро присунуть ради веселья. А если бы и пошёл, ну что бы ты мне на это сказал, даже если бы и узнал? А ничего, ведь так удобнее делать вид, что это всё не серьезно. Убегать от себя и ответственности. Как тебе такое мнение, а Мирон? Нравится? Или я перегнул? — Я? Что? Слава! Нет, я не это имел в виду, — вылупившись на него, словно игрушечный пучеглаз-антисресс, произносит Фёдоров. — Я же, я ведь, ну, ты же знаешь, это всё, претензии, ревность, не серьезно! То есть да, мне иногда сложно сдерживаться, но это потому, что скучаю… Они оба хорошо понимают, начиная свою прелюдию, Мирон на подобный отлуп явно не рассчитывал. Он хотел Славу раззадорить, а вместо этого внезапно выбесил. — И что такое, ты сейчас, по-твоему, мне устроил? — нависнув тенью неминуемой расплаты, глядя сверху вниз, спрашивает Карелин. — Окей, я вспылил, — нехотя признает Фёдоров, выдерживая гневный взгляд Славы. — Ты долго не ехал, я, ну, начал переживать. — Ну охуеть теперь! Отчитываешь меня, как щенка молочного, и это называется вспылить? Дальше что? Отпиздить изволите, может быть? — Прости, — опустив глаза, произносит Мирон, на этот раз определенно утвердительно и полностью осознанно. — Я соскучился, и устал от тура и всего этого общественно-полезного имиджевого вранья и хотел к тебе, и тащился с гребаными пересадками через пол-Европы, а тут даже кота нашего нет. Сижу как идиот с книжкой полночи. Слав, ну, Слав! Ну посмотри на меня! И Гриша этот твой, он же в рот тебе смотрит, и слюни пускает! Ты бы сам что ли не бесился бы? — Гриша, во-первых, не мой, а во-вторых, Мирон, я тут немного работаю и предлагал тебе увидеться сразу в Питере. Там был бы и кот наш, и компот мамы моей, который ты так любишь и минет прямо в прихожей у двери и всё, что тебе захочется. Я тоже скучаю, но заметь, ни разу тебе не предъявлял, ни за одну твою девку! А от их «случайных» сливов ваших совместных немного личных фото просто уже тошнит, если честно. — Знаю, и ты, конечно, прав. Но всё могло бы быть гораздо хуже, Слав. — произносит Мирон без былого запала. — Сейчас так надо. Пока. Мир ещё не готов к тому, что Окси и Слава КПСС вместе. — И не будет готов никогда. Я осознаю, что публично наши отношения мы обнародовать не планируем. Но вот, скажи мне, хуже, в твоём понимании, это как? Ты в опале, сидишь в Берлине, я женат и живу в Санкт-Петербурге, но у нас чувства и чтобы потрахаться мы летаем куда-нибудь в Тбилиси? Или, может быть, я секретный агент под прикрытием? Или у нас какая-нибудь вариация на бессмертную тему «трагической любовь посреди антиутопии»? — всерьёз расходится Слава. — Не, ну не до такого же! — снова выпучив глаза, произносит Мирон. — Я понял суть претензий и обещаю быть сдержаннее. Постараюсь, по крайней мере. — Верю в тебя, — без особого энтузиазма, но, гораздо более спокойно произносит Слава.       Мирон смотрит на его губы и скулы и челку и глаза и думает, что в принципе этого, глубоко несимпатичного ему Гришу, понять можно. Славик даже одетый в свои мешковатые незатейливые шмотки способен вызывать определённые желания и порывы. И конечно симпатию. А когда он такой, через край переполненный эмоциями, с этим бешеным взглядом. Ох. — Кстати, если мы уже достаточно поругались и проговорили обидки словами через рот, может быть, переместимся, говоря словами небезызвестного рэпера, на наше «лобное место»? Я очень тебя хочу, можно даже просто полежать вдвоём, если ты устал. — Вообще-то я мстительно планировал оставить тебя без секса, — произносит Слава. — В твоей интонации явно напрашивается «но», — подразнивает Мирон. — А всё, что сказано до «но», не считается! — Но ты просто невыносимый и отвратительный манипулятор, ужасный, эгоистичный партнёр, — перечисляет Слава с воодушевлением, а Мирон, заметно поскучнев, кивает. — Ладно, я понял. Я действительно перегнул. Хотел немного тебя раззадорить, но обосрался по полной. Мне правда жаль, что всё так, как есть и я пока не могу быть всегда только с тобой, — искренне произносит Мирон. — Но человек, всё-таки, не плохой, просто невыносимый иногда, — добавляет Слава. — да и люблю я тебя. Иди сюда.              Он притягивает Мирона к себе, не встретив никакого сопротивления. Обнимает обеими руками, глубоко и требовательно целует его в губы. Поначалу Фёдоров даёт вести, почти не участвуея в процессе, но едва Слава кладёт ладонь ему под челюсть, поглаживая пальцами за ухом, включается по полной программе. — В спальню, — командует Слава, с трудом оторвавшись от ярких, блестящих остатками слюны, губ Мирона. Он проводит ладонями вниз по спине Фёдорова, сильно сжимая ягодицы, добавляет — Немедленно. Полностью раздеться, расслабить все мышцы и ждать меня, приветливо раскинув лапки. Себя не трогать. Доступно объясняю?       Глаза Мирона темнеют, низ живота наполняется обжигающим чувством предвкушения, а по спине проходит волна мурашек. Такому Славе он перечить не привык, не хочет, и даже теоретически спорить с ним не станет. Этот Слава — его любимый, вид Славы. Он страстный, жесткий, горячий как солнышко и кристально честный в своем желании сделать им обоим хорошо. Хотя, по правде сказать, Мирону подходит любой вид Славы. Он просто лучший мужчина из всех, что Мирон встречал за всю свою жизнь.       И ему вовсе не становится грустно от понимания, что вместо ласкового, нежного секса, очень желанного после долгой разлуки, его ждет порка и хорошая трёпка. Возможно, начиная сегодняшний разговор, который ему ещё непременно предстоит обдумать и сделать соответствующие выводы, именно на такой исход Мирон и рассчитывал.       

***

      Грише не спится. Он уже навернул пару десятков кругов по квартире, выпил виски, принял душ и выкурил несколько сигарет, но в этот раз ничего не помогает. Он не ругает себя, не клеймит дураком, самобичевание вообще не его удел. Грише просто непонятно и ему нужен кто-то, с кем можно было бы поговорить без купюр и недомолвок, кто-то, являющийся экспертом не только в отношениях, но и, фигурально выражаясь, может что-то рассказать о конкретном человеке.        >«Я поцеловал Славу» >«Он меня отшил» >«Это потому, что он мутит только с девочками?»              Звонок раздается буквально через минуту после того, как сообщения зеркалятся двумя синими галочками. — Что он тебе сказал? — произносит усталый Сашин голос вместо приветствия. — Что мне это не нужно, — повторяет фразу, занозой засевшую в мыслях, Буда. — Почему? — О, ну, кроме очевидного ответа, это не мои секреты, Гриш, правда, — со вздохом произносит девушка. — Но всё, что я могу добавить от себя, он стопроцентно прав. Пробовать вытащить его из нынешних отношений, занятие бесполезное. — У него кто-то есть? Это серьёзно? — изумлённо спрашивает Гриша, и Саша просто фыркает в ответ. Она даже не хочет думать, почему собеседник решил, будто Слава сейчас один. — И кто? Кто этот человек? Ты знаешь? Ты скажешь мне? — Да, кто-то определенно есть. Не понимаю, почему тебя этот факт удивляет, Славка сам по себе клёвый и секс с ним просто космос. И я намерена дать тебе дружеский совет, о котором ты не просишь, но который тебе непременно необходим, — произносит девушка вздыхая. — Для твоего же блага, не суйся к нему с этим вопросом, не узнавай. Отпусти и забудь. Слава — натура хоть и тонкоорганизованная, но со своими обсессиями он весьма умело разбирается сам. — Вы поэтому расстались? — в который раз за сегодняшний вечер, очевидно, войдя во вкус, ломится напролом Буда. — Это не тактично, Гриш. Ты приятный в общении, у нас были классные моменты дружеских откровений, просто не до такой степени, чтобы вываливать свои личные тайны, — откашлявшись, отвечает Саша. — Извини, — совсем не виноватым голосом отвечает Буда. — И тем не менее. — Всё, что я могу тебе сказать, — нет участи более незавидной, чем быть третьей лишней в собственной супружеской постели, — немного подустав от разговора в стиле «пьяный и радио», тихо произносит Саша. — Мне очень жаль, на счёт всего, — неловко произносит Гриша, до которого потихонечку начинает доходить: отшили его не потому, что дело в нём, дело в ком-то совершенно другом. С о в е р ш е н н о. — И мне тоже, только былого не воротишь, — отзывается Саша. — Не хочу показаться бестактной, но ты же будешь в порядке? — О, да, конечно, — честно произносит Гриша. — Вены резать не пойду. — Вот и хорошо, это явно лишнее, — откликается Саша. — Тогда, если ты не против, доброй ночи? — Да, спасибо, что поговорила со мной. — Набирай.              Он идёт в постель и укладывается поверх покрывала, прикрывает глаза. От разговора с Сашей лучше не стало. Мысли о том, что прямо сейчас Слава наверняка спит с кем-то другим, обнимает, целует, возможно, даже занимается сексом, никак не хотят покидать его голову. Чтобы отвлечься, он лезет в инсту, скроллит ленту, лайкает новые фотки знакомых девочек, загружает несколько собственных кадров с сегодняшней съемки, отмечает Славу, ставит геотег. Он хочет, чтобы та или тот, кто сегодня спит в объятиях Карелина, знали, что Слава КПСС и ОуДжи Буда проводят много времени вместе, что Гриша, работая вместе со Славой, претендует на нечто большее, нежели просто его внимание.       Гриша хочет, но после разговора с Куромушкой не особо верит, что у него может получиться претендовать на что-то большее. И это единственно верное предположение из всех, что он применял за сегодня.