Падение

Не помню, как вышел из подъезда. Кажется, недалеко затормозила знакомая тёмно-синяя машина, и я шарахнулся в сторону, побежал прочь, не разбирая дороги. Дальше, дальше, дальше отсюда. От места, которое больше не будет мне домом. От людей, которые никогда не захотят снова быть моей семьёй. От себя. Следующие несколько часов навсегда выпали из моей памяти. Не знаю, где я был. Видимо, просто шёл по улицам, не видя и не слыша ничего и никого. Пришёл в себя я на старом мосту. Стоял и бездумно глядел в чёрную воду. Мост был высоким, и до тёмной глади воды было далеко. В голову закралась мысль: «Рита, наверное, была бы рада, если бы я умер». Это ведь так просто. Положить руки на холодные перила, перелезть через них — и вниз. И больше никогда не видеть ненависти и брезгливости в глазах сестёр. Никогда не узнать, как презирает меня теперь мама. Никогда не быть жалким, никчёмным собой. Может быть, это падение — самое правильное в моей жизни? Я ведь должен исчезнуть, чтобы Рита смогла если не простить меня, то хотя бы просто примириться с тем, что случилось. Чтобы потом жизнь моей семьи вернулась в нормальное русло. Чтобы у них было потом, а у меня не было. Так будет честно. Так будет правильно. Давай, Мих, не робей! Будь мужиком! От воды тянуло сыростью, холодом и тиной. Если я умру, это будет выход или бегство? Что в действительности произойдёт после того, как мой труп выловят из нашей речки? Я представил, как какой-то полицейский звонит маме и говорит ей, что труп её сына находится в городском морге и что ей нужно прийти на опознание. Представил, как ей покажут моё обезображенное ударами о камни и пребыванием в воде, но всё ещё узнаваемое, тело. Как мама будет стоять и смотреть на мой труп. И понял простую вещь: может, Рита и права в том, что я — урод. Но я устал быть трусом. Я не заставлю маму пережить такое. Конечно, она не сможет любить меня как раньше после того, что случилось. Но она не будет объяснять полиции, почему её сын покончил с собой. Я должен жить. И мучиться тем, что сотворил, и страдать от собственной природы. Найти Яра и спросить у него, какого чёрта происходит?! Почувствовал, что люто замёрз и продрог. Податься я мог только в одно место, к Мухе. И я побрёл по тихим улицам в предрассветных сумерках в сторону его дома. Идти пришлось долго, километров шесть. Я успел удивиться тому, как далеко забрёл, проголодаться, устать, замёрзнуть ещё сильнее. Но, как бы то ни было, когда первые трамваи и «маршрутки» заспешили по городским улицам, я сидел у Мухиного дома, зябко дыша на пальцы в попытке их согреть. Наконец, из его подъезда вышел мужчина с собакой, и я проскользнул в относительное тепло. Помялся ещё с полчаса и нерешительно постучал в знакомую тёмно-бордовую дверь с чёрной цифрой «8». Муха открыл тут же, будто за дверью и стоял. — Здорово, Мих. Что с тобой? Заходи! — Муха… можно я у тебя поживу? Он кивнул, посторонился, пропуская меня. — С тобой что? — он внимательно разглядывал мою шею. — Доктор нужен? — Да нет, обойдусь. Муха, я из дома ушёл… Из кухни выглянула красивая женщина со светлыми волосами: — Доброе утро, неожиданный гость. Ты будешь чай или кофе? — Это мама, — сказал Муха мне и повернулся к женщине. — Это Мих, я тебе о нём рассказывал. Он у нас поживёт, ладно? Женщина чуть приподняла ухоженные брови, кивнула и сказала: — Хорошо. Так чай или кофе, Мих? Вот так я и познакомился с тётей Светой. Меня накормили и напоили. Ни Муха, ни его мама не задали ни единого вопроса о том, что случилось и откуда синяки на шее. Словно к ним каждый день забредали потерянные замерзшие люди, которым больше некуда идти. После завтрака тётя Света ушла по делам, а я поставил телефон на зарядку и с Мухиного разрешения залез в ванну. Сидел в очень тёплой, почти горячей, воде и грелся, пытаясь не думать о вчерашнем вечере. Вдумчиво читал названия на этикетках шампуней и гелей для душа, разглядывал картинки: это миндаль, это авокадо, это, видимо, загадочные кератины. Только не вспоминать, как кричит и воет Рита. Не вспоминать, как смотрит Машка сверху вниз, разочарование в её глазах. Не вспоминать фотографию, которую видели они обе и наверняка мама. Ту смятую фотку я сунул в карман джинсов и унёс с собой. Но в коридоре, о котором я так старался не думать, на знакомом с детства коврике в тёмно-синюю полоску лежало ещё штук пять фотографий из тех, что Ритка швырнула в меня. Не думать. Забыть. — Мих, — в дверь ванной постучал Муха, — у тебя телефон жужжит не переставая. Может, тебе его принести? — Извини, я сейчас выйду. — Да не парься: мне он не мешает. Просто думал: вдруг что важное. Кстати, я тебе тут своё домашнее приготовил, нормально? — Да, конечно. Спасибо, Муха. — Тут за дверью на табуретке оставлю. А мне ещё браслет доделать надо — я за шкафом. Ты не торопись, Мих. У Мухи и его мамы квартира небольшая, но очень уютная. Две комнаты и кухня. В маленькой комнате живёт тётя Света — там я не был. А большая разделена шкафом на две части: перед шкафом — как бы гостиная с диваном и телевизором. А за шкафом — Мухин уголок. Там его мастерская: стол, узкий высокий шкаф-«пенал», стул и кровать. Ещё ноут и две картины на стене. На одной горная дорога в закатных лучах, на другой — море. В своей мастерской он творит из стальной проволоки очень красивые украшения, в основном — браслеты. Сидит, сунув в уши наушники, в которых играет вперемешку Эния и «Раммштайн», «Мумий Тролль» и «Мельница», «Чайф» и Боб Марли, и собирает из небольших колечек текучие тяжёлые наручи или изящные тонкие браслетики. Он и мне предлагал широкий мужской браслет, но я отказался: мол, слишком приметное украшение. А от подарков Яра никогда не отказывался… Эх, и за что Муха, святой человек, меня терпит? Я вздохнул и выбрался из ванны, насухо вытерся выделенным мне полотенцем, приоткрыл дверь и забрал с табурета шорты и футболку. Бельё пришлось надеть своё — надо как-то зайти домой, забрать кое-какие вещи. Никогда не надевал чужую одежду, кроме платьиц в раннем детстве, но их скорее на меня надевали. Хотя нет: ещё позавчера ведь накинул на себя рубашку Яра, когда мы с ним решили выпить кофе после секса. Помню, как она пахла его туалетной водой, чуть пряно и терпко. Как приятно шелковистая ткань касалась тела. Как он улыбался и говорил, что я мило выгляжу. Я стиснул шорты, силясь взять себя в руки. Глупые воспоминания. Не думать. Сначала одеться. Потом пойти к телефону. Шорты защитного цвета были мне широки, но благодаря завязкам всё же не слетали. А тёмно-зелёная футболка, хоть и была чуть великовата, смотрелась достаточно прилично. Я разглядывал себя, намеренно оттягивая тот момент, когда придётся дойти до телефона и узнать, кто и зачем меня искал. Наконец, решился. Распахнул дверь, чуть не споткнулся о табурет и прошёл на кухню, где заряжался телефон. Со вчерашнего вечера восемь неотвеченных от Риты, шесть от Маши, двенадцать от Яра. Сообщения от Машки: «Мих, живо перезвони, как зарядишься!!!» и ещё три штуки в том же духе. Сообщение от Яра: «Михаил, где ты? Пожалуйста, перезвони». Ещё сердечко от него и последнее сообщение: «Что случилось? С тобой всё в порядке? Я волнуюсь — перезвони!» Едва я дочитал последнее сообщение, как телефон завибрировал. Входящий от Яра. Я судорожно вздохнул и принял вызов. — Михаил, — голос и правда был встревоженный, — ты где? У тебя всё нормально? — Да. То есть нет. Я… — Скажи, где ты, — перебил он. — Я сейчас подъеду. Может, он всё объяснит? Я так надеялся на это. — Яр, послушай. Нам надо поговорить! — И я об этом. — Ты далеко от улицы Мира? — В десяти минутах езды. — Тогда приезжай. Тут есть кафе, — я вспомнил о «Сказке», в которой мы с Мухой постоянно подкреплялись бутербродами и пирожками. — «Сказка», Мира, 19. Буду там через пятнадцать минут. — Хорошо. Он отключился. Я выдернул зарядник из сети, отсоединил телефон и сунул в карман шорт. Потом пошёл и сказал Мухе, что мне нужно идти. — Я с тобой, — Муха тут же встал и отложил почти законченный браслет. — Не надо, Муха. Мне с Яром нужно поговорить. Ты прости, но это личное… — Ты расскажешь, что случилось? — он неохотно сел. — Да. Когда вернусь. Мы тут, в «Сказке», встречаемся. Телефон я зарядил наполовину и с собой взял. Муха смотрел на меня встревожено, и мне было одновременно и приятно, и неловко. — Если задержишься — позвони, хорошо? — попросил он. — А вообще я через полчаса сам позвоню, если ты не придёшь к тому времени. — Ты настоящий друг, Муха! И как ты меня выносишь, я не знаю! Спасибо тебе! Правда, я очень это ценю, хоть и вёл себя как свинья всё последнее время! Мне захотелось по-дружески обнять его. Но я не знал, как он к этому отнесётся, потому глупо стоял, не зная, куда деть руки. Он улыбнулся. — Ладно, иди уже. И пирожков с сыром там захвати. Деньги в вазочке под зеркалом в прихожей. Если тебе, кстати, не только на пирожки надо, то погоди: я счас достану! — Да нет. Всё нормально. Спасибо, Муха. Я и правда пойду. — Дверь захлопни, ладно? Когда я вошёл, Яр уже сидел за столиком. Странно было видеть его, такого элегантного и ухоженного, в этом маленьком домашнем кафе. Он буквально поедал меня глазами, пока я шёл к столику. Я уселся напротив него. — Яр… — начал я. — Не знаю, как сказать, но… Рита теперь всё знает. — Ты ей сказал? — Нет. У неё были какие-то фотографии… Яр, ты меня слышишь? Он вдруг нахмурился, пристально глядя на меня, и, кажется, не обращал внимания на то, что я говорю. — Яр! Он протянул руку и ухватил меня за подбородок. С силой приподнял его и осторожно скользнул пальцами другой руки по моей шее. Я дико смутился и попытался отстраниться. Яр отпустил меня и встал. — В чём дело? — спросил я. И тут увидел его глаза. Они пылали, но совсем не так, как раньше, когда он смотрел на меня со страстью. Кажется, это была ярость. — Кто. Это. Сделал? — выделяя голосом каждое слово, поинтересовался он. — Яр, да послушай же! — Я спрашиваю: кто это сделал? Кто осмелился поднять на тебя руку? Он говорил ровно, но глухо и жёстко. В его голосе прорезались жуткие нотки, он словно вибрировал от плохо сдерживаемого гнева. Я невольно прикрыл шею рукой. — Неважно, Яр. Я… — Это Рита? — Ты знаешь что-то об этих фотографиях? Он резко наклонился ко мне, так близко, словно хотел поцеловать, и внимательно посмотрел мне в глаза. Его лицо было лицом безумца. — Это Рита, да, вижу по твоим глазам. Как эта дрянь посмела?! — Не надо, Яр, успокойся! — Как она посмела?! О, она об этом пожалеет. Он так же внезапно выпрямился и не вышел — вылетел из кафе. Я метнулся следом, но когда я выскочил наружу, его машина уже отъезжала. А у меня зазвонил телефон. Маша. — Привет, Маша, — мой голос прозвучал жалко. — Надо поговорить, Мих. Давай через час в «Пекинской утке»! — Ладно. Маш, как там мама… и Рита? — Мама пытается делать вид, что всё нормально. Ну хоть с работы на сегодня отпросилась. Ритка спит. Давай при встрече поговорим, хорошо? Я вернулся в кафе за пирожками. Милая девушка за прилавком — я даже запомнил к этому времени, как её зовут: Айнур — явно была напугана, так что я взялся её успокаивать. А затем пошёл обратно к Мухе. Вручил ему пирожки и занял денег на проезд. Скинул Машке сообщение, чтобы она захватила мои личные вещи и документы. В «Утке» в это время было безлюдно, но аппетитно пахло жареным мясом, луком и специями. Машка пришла на минуту позже меня. Я оглядел её и мысленно ужаснулся: наспех причёсанная, с плохо замазанной тональным кремом царапиной на щеке и тёмными кругами вокруг глаз, она выглядела лет на десять старше, чем обычно. — Что, хороша? — угадала мои мысли сестра. — Не очень, — я отвёл глаза. Машка села напротив и тут же сделал заказ подоспевшей официантке. — Ты что будешь? — поинтересовалась она у меня. Я молча помотал головой. Есть не хотелось совсем. — Ну, дело твоё! — она пожала плечами и велела: — А мне мой обед несите. И кофе прямо сейчас. Девушка кивнула и удалилась. — Курить-то как хочется! — вздохнула Маша. — Ну что, братец, давай сверять факты. С этими словами она открыла своё безразмерную сумку и выудила из неё папку в мягкой обложке. Положила на стол и подтолкнула ко мне. — Тут у нас девятнадцать фотографий с тобой. И три со мной, — она горько усмехнулась. — Я себя, уж прости, замазала корректором. Тошно видеть лишний жир. Она собралась засмеяться, но тут ей принесли кофе, и Машка лишь скорчила наигранно весёлую физиономию. Когда официантка ушла, сестра проверила телефон, отхлебнула кофе, слизнула с губы пенку, а я всё не решался открыть папку. — Давай, Мих. Все свои, — её тон был едким, но в голосе было столько тоски, что я невольно сжался. И открыл папку. Машка отвела глаза, уставилась на телеэкран сбоку от нас: там крутили какие-то клипы. На каждом фото я и Яр. Большая часть фотографий из его квартиры, но есть две чёрно-белые с дачи и одна цветная из машины. О да, я делал ему минет прямо в салоне! Я так доверял ему. И всё это видели мои сёстры и… Я зажал рот рукой, боясь, что меня сейчас вырвет, несмотря на почти пустой желудок. — Мама смотреть не стала, — словно угадав, о чём я думаю, негромко произнесла Машка, всё также глядя на экран. — Одну увидела, но не разглядывала. Я перебирал фотографии, пытаясь утрясти всё произошедшее в своей голове и мечтая умереть от стыда. Те, на которых была Машка, я сразу перевернул картинкой вниз. Успел, правда, заметить, что и она с Яром… как она могла?! Как я мог?! Сосредоточься, идиот. Что-то не так с этими фотками. Я снова перебрал их одну за другой. И, наконец, понял, в чём дело: на трёх фотографиях со мной Яр смотрел в камеру. И улыбался. Я на мгновенье словно потерял сознание: всё вокруг поплыло, а затем потемнело. Но я не упал. Просто сидел, окаменев, и смотрел перед собой. — Дошло? — донёсся до меня голос сестры. — Спрячь фотки — заказ несут. Деревянными руками собрал листы и сунул в папку. Каждое движение давалось с трудом. Лицо словно застыло, а глаза двигались в глазницах так тяжело, словно были каменными. — Спасибо, — бросила Маша официантке, когда та расставила на столе блюда и водрузила в центр чайничек. — Больше пока ничего не надо. Потом она сунула что-то в рот и жуя сказала: — Видишь, он всё знал. Я слышал её и не понимал. Что она говорит? О чём? Что я здесь делаю? Зачем? — Мих! — резко прикрикнула Машка, и я пришёл в себя. Словно проснулся. — Уже лучше, — фыркнула сестра. — Ты с ним говорил? — Да, — просипел я. Схватил чашку, плеснул в неё чаю и махом проглотил. И тут же задохнулся: горячо! Зато, когда продышался, смог говорить почти нормально: — Мы с ним виделись час или два назад. Но я не успел его расспросить. — Почему? — Он увидел это, — я показал на шею. — Психанул и ушёл. Сказал, что Рита пожалеет. — И ты молчал? — рассвирепела Машка. Схватила телефон и принялась звонить: — Алло, мам! Ты дома?.. почему нет?!.. я поняла! Со мной всё нормально. Да-да. Уже закончили? Скоро будешь дома? Хорошо!.. ладно… перезвони, как доедешь. Я вопросительно посмотрел на неё. Она сказала: — Маму вызвали в гостиницу. Какие-то идиоты побили стёкла на первом этаже. Постояльца напугали. А без главного администратора они там разобраться не могут! Счас уже домой едет на троллейбусе. Она ухватила палочками здоровенный кусок мяса в кляре и запихнула в рот. Что-то пробурчала, потом махнула на меня палочками и принялась усиленно жевать. Наконец, добавила: — А ты, болван, сразу должен был сказать, что Яр на неё сердит. Я думаю, что он — психопат. Вот как в сериалах показывают. И что он что-то ищет у нас. Я ошарашено уставился на неё, слишком шокированный, чтобы что-то уточнять. — Ну смотри! — она подцепила брокколи и живо съела. — Кража та — это, думаю, его рук дело. — Он же с Ритой был… — Значит, нанял кого-то! Ты же помнишь: всё, что можно, распороли, вылили, опрокинули, разрезали. Я думаю, что-то искали! Что-то небольшое, но, видимо, очень ценное. Она занялась рисом, а я задумался. А ведь и правда — похоже. — Наверное, это что-то от папы осталось, — выдала Маша, подбирая палочками очередной кусочек мяса. Правильно истолковав моё недоумение, она продолжала: — Мамины и наши с Риткой цацки не стоят такой возни. Ничего особо ценного ни у кого из нас нету. А папа… ну, нам же говорили, что он дальнобойщик. Но я-то давно подозревала, что это не так. — Почему? — Он, конечно, каждый день на работу не ходил, а иногда пропадал на месяц-другой. Но от него никогда бензином и соляркой не пахло. А должно было. И ещё он любил меня на руки брать и подкидывать. Ладони у него были мягкие, а пах он одеколоном и немножко яблоками. Говорил: «Машка, Машка, где черепашка?», и меня это веселило почему-то до слёз. Она слабо улыбнулась, словно заглянула на секунду в далёкое безмятежное детство. Потом быстро сморгнула и продолжила другим тоном: — Так вот. У Ирки, моей одноклассницы бывшей, муж дальнобой как раз. Мы с ней какой-то уже после школы встретились, разговорились, к ней в гости пошли. Она всё жаловалась, что у её Пашки мозоли из-за руля, и от этого руки грубые, что ей прям даже неприятно, когда он её за нежные места хватает. Ну не красней ты, Мих. Подумаешь! Она налила себе чаю в опустевшую кофейную чашку и принялась пить эту странную бурду. — Я тогда окончательно поняла, что папа был не тем, за кого себя выдавал. Так что он или шпион, или преступник. И видимо, он что-то у нас дома спрятал перед тем, как в аварию попал и… У Машки зазвонил телефон. — О, вот и мама, — Машка прижала телефон к уху и примерилась было к очередному мясному кусочку, но вдруг вскочила, уронив палочки на стол: — Что?! Господи! Да, я еду! Схватила сумку, кинула телефон в неё и понеслась к двери: — Ритка пыталась себя убить! Я схватил папку с фотографиями и кинулся за ней, но мне преградили путь две официантки. — А счёт, молодые люди? — Да господи! Нам некогда! — заорала Машка, доставая кошелёк. Кинула на ближайший столик тысячную купюру. — Оставьте вы его! У нас сестра помирает! — она развернулась и выскочила наружу. Девушки отошли, и я побежал за Машей. Машка поймала вольного таксиста и велела ему мчать на всех парах. Всю дорогу молчала, нервно кусая губы. А я не решался ни о чём спрашивать. Водитель не подвёл — и мы оказались у дома всего через десять минут, хотя на общественном транспорте до «Утки» нужно ехать минут сорок. У дома стояла «скорая». Дверь подъезда была открыта и зафиксирована камнем. Мы с Машкой помчались к себе на третий этаж. Когда мы были на втором, увидели, как спускаются люди в белых халатах, несущие носилки с мертвенно-бледной Риткой. Мне показалось, что она не дышала. — Отойдите с дороги! Я вжался в стену, пропуская носилки. Скрипнула дверь на нашем этаже. — Маша! — вскрикнула мама. — Хорошо, что ты пришла. Я с Риточкой в больницу поеду. Я поднял глаза. Мама старательно смотрела в сторону, спускаясь и проходя мимо. Ничего не чувствуя, ни боли, ни обиды, ни тоски, я поднялся и вошёл в квартиру. В кармане надрывался телефон, и я вытащил его. Подержал в руках, глядя на светящийся экран и не понимая, что нужно делать. Аккуратно положил телефон на тумбочку в прихожей и медленно дошёл до комнаты девчонок. На полу валялась куча упаковок из-под лекарств, а в этой куче разбитый бокал из того набора, что нам подарил Яр, когда мы вернулись на квартиру. И алые брызги вокруг. Кровь. Ритина кровь. Она пыталась себя убить. Это Яр виноват? Это я виноват? Это я…