Падение

В палату меня не пустили. Тётя Света вышла в коридор, и я мельком увидел несколько кроватей с неподвижными людьми, многочисленные мониторы и непонятные приспособления. Она прошла к стойке в конце коридора и вернулась с телефоном в руке, проверяя по пути сообщения. Остановилась напротив меня, сунула телефон в карман. Поднять глаза и посмотреть в глаза Мухиной маме было очень страшно, но я это сделал. Она выглядела не такой аккуратной и спокойной, как обычно, но всё же держалась на удивление стойко. Халат-накидка делал её похожей на героиню какого-то сериала. — Мне очень жаль. Я… простите, что так вышло. Как он? — Пока рано говорить. Гематому удалили, но в себя он ещё не пришёл. Есть риск неврологических осложнений. — То есть Муха может…? Она кивнула, а я понял, что самое страшное вовсе не миновало. — А когда он очнётся? — шёпотом спросил я. — Не знаю. Врачи говорят: это может случиться и через полчаса, и завтра, — тётя Света вздохнула и прикрыла глаза. Затем встряхнулась и посмотрела на меня: — Ты сам-то как? Мне стало почти смешно: я? Да по сравнению с Мухой я просто эталон здоровья. Пришлось приложить усилия, чтобы сдержать неуместную нервную усмешку. — Да что со мной сделается? — я дёрнул плечом. — Можно я тут подожду, пока Муха в себя придёт? Да, вот ваши ключи. Я полез в карман. — Если можно, сумку я потом заберу… — Зачем? — нахмурилась тётя Света. — Что ещё ты удумал? Многое бы я дал, чтобы не было этого мучительно неловкого разговора в больничном коридоре. А ещё лучше, чтобы Муха вообще никогда не попадал сюда. — Я слышал ваш разговор с Игорем Петровичем, — признался я и уставился в пол: смотреть в глаза Мухиной мамы сил не было. — Это ведь из-за меня Муха тут. Вы, наверное, меня ненавидите. И вы правы! От меня одни неприятности. Лучше б я на его месте оказался! Голос дрогнул — и я возненавидел себя за слабость: то же мне, страдалец! — Мих, перестань, пожалуйста, — тихим, усталым голосом сказала тётя Света. — Спрячь ключи и езжай домой. Я тебе позвоню, когда он придёт в себя. Я, не веря своим ушам, уставился на неё. Она вздохнула: — Ты думаешь: я должна тебя вон гнать? Я кивнул. — Нет, Мих, никакие ублюдки не будут мне диктовать, как и с кем жить. Ни мне, ни моему сыну. Ты его друг. И я видела: ты пытался ему помочь, хотя наверняка тебе было страшно. В горле встал комок. Я пытался сглотнуть, но не мог, и просто молча смотрел на Мухину маму, не в силах что-то сказать. — Иди сюда, — сказала она. И обняла меня. Этого я не выдержал. Заплакал, уткнувшись в её плечо. И пообещал себе, что это в последний раз. Что больше я рыдать не буду. Успокоился я, к счастью, быстро. Тётя Света погладила меня по спине и ещё раз велела ехать домой, а утром она заедет: в палате нельзя оставаться, пока идёт обход и проводят процедуры. Она вызвала мне такси. По дороге я написал Маше о том, что Муха попал в больницу. От Яра ни звонков, ни сообщений не было. Сестра тут же перезвонила. — Ты как, братец? Муха в какой больнице? Ему что-нибудь привести надо? — Муха пока без сознания. Со мной всё в порядке. — Хорошо. Я, кстати, утром тебе звонить собиралась: потрясла маму на предмет папиного прошлого. Кое-что интересное узнала. Но это не по телефону. — Ладно. Тогда давай утром встретимся у второй городской больницы, ладно? Часов в девять сможешь? — Ага. Машка отключилась, а я бездумно уставился на темноту за окном машины. Что же всё-таки происходит? Утром голова болела меньше. Синяк на груди мешал глубоко вдыхать, да и двигаться приходилось осторожно, но сидеть дома и жалеть себя я точно не собирался. Мухина мама приехала около семи. Она выглядела уставшей, но оставаться дома не желала. Приняла душ, высушила волосы феном, наскоро перекусила, надела свежую одежду и повезла меня к Мухе. У палаты мы сдали телефоны, продезинфицировал руки, накинули халаты и выслушали лекцию о поведении в палате интенсивной терапии. В помещении было восемь коек, возле каждой — сложная аппаратура. Дежурная медсестра окинула нас подозрительным взглядом, но, видимо, узнала тётю Свету. Она обменялись приветствиями, молча кивнув друг другу. На пяти койках лежали люди. Я, к стыду своему, не сразу понял, где Муха. В бинтах, окутанные каким-то проводами, все лежащие казались пугающе одинаковыми. Тётя Света уверенно подошла ко второй от входа кровати. Я за ней. Стоял и смотрел на Муху со смесью стыда, сочувствия и страха: а что, если он не очнётся? Или очнётся, но не будет собой? Старался отогнать мрачные мысли, суеверно опасаясь, что если думать о плохом, то это плохое непременно случится. Но не думать совсем не получалось: невозможно было спокойно смотреть на бинты, на чудовищные синяки, видневшиеся из-под повязок, заплывшие закрытые глаза, разбитые губы. Боже, лучше бы и правда, мне досталось, а не ему! Внезапно я почувствовал злость: как кто-то может быть так жесток к другому человеку? Почему какие-то подонки считают, что они вправе избивать и калечить людей из-за другого цвета кожи или ориентации?! Ведь тем парням определённо нравилось то, что они делают. Особенно тому, бритоголовому. Как может просто нравиться избивать человека, который не сделал тебе и твоим близким ничего плохого? ...или всё-таки причина была, и это случилось из-за меня? Они следили за нами? Лично за мной? Не понимаю, что происходит! Мы договорились с тётей Светой, что в час я сменю её, чтобы она пообедала. Врачи никаких прогнозов не давали. Придёт в себя, мол, — там видно будет.

***

В девять Маша уже ждала меня на скамейке у главного входа. — Привет! Как он? — Ещё без сознания. — Вот ведь уроды! Известно, кто это? Их ищут? Что там вообще вышло? — Я их видел. — Сам цел? — Машка ощупала меня подозрительным взглядом. Синяк под футболкой налился чернотой и синевой, но эта такая ерунда. — Я в порядке. Их тётя Света прогнала. И полицию вызвала. Так что ищут, видимо. — А что им понадобилось от Мухи? Он же спокойный, на рожон никогда не лезет. Да и вообще, человек хороший. Будь у меня сестрёнка младшенькая, я бы её с чистой совестью отпускала с ним на свидания! — Ты хотела что-то про родителей рассказать. — Ну не здесь же! Пошли в кафешку, что ли. По дороге она выспросила меня о том, кто, где и за что избил Муху. Я рассказал то же, что и Игорю Петровичу. В маленьком сонном кафе мы взяли кофе: мне — латте, сестре — раф с ванильным сиропом. Машка заказала себе два куска торта: один на йогурте — это для фигуры, а второй — шоколадный брауни — для души. Мы молча дождались, пока нам принесут чашки, блюдца со сладким и ложечки. — Так вот, — начала Маша, ломая йогуртово-черничный кусочек вилкой, — я маму припёрла к стенке на предмет папы и его профессии. Она в слёзы. Ты же знаешь, с ней о папе разговаривать невозможно. Но пришлось быть суровой. Она усмехнулась, сделав злодейское лицо. — Она призналась, что папа дальнобоем не был. И что он не погиб тогда. Ты понимаешь?! Машка швырнула вилку, и только тут до меня дошло, что она взвинчена до предела. На её голос оглянулась официантка, стоящая у барной стойки. Я сделал виноватое лицо, она слегка нахмурилась и отвернулась. — Тише, Маш. — Пардон, — она взяла вилку и принялась яростно поедать торт. Отхлебнула раф, утёрла губы салфеткой и начала ломать второй кусочек. — Всё, я успокоилась. Ну так вот, папа вынужден был скрыться. Он не умер, а просто уехал, понимаешь? То есть не просто: у него ж и могила есть, мы с Риткой ездили туда как-то. Я ещё думала: зачем же папа так далеко уехал? Ритка там все глаза выплакала... Машка замолчала. Даже вилку отложила. Сидела, закрыв глаза и покусывая нижнюю губу. Потом шумно выдохнула и продолжила: - Мама призналась, что там пусто. Она уверена, что он шпион или разведчик. Детский сад, — Маша фыркнула и закатила глаза. — То же мне, боец невидимого фронта! Преступник, как я и думала! С тех пор мама его не видела, но деньги он слал. До прошлого года. То есть до твоего восемнадцатилетия. Какая, блин, забота! — Маша, не заводись! — Да, извини. Но я в ярости! Ладно, это потом. Значит, вполне вероятно, что Яр искал и нашёл какую-то папину нычку. Об этом мама ничего не знает, и я допускаю, что тут она говорит правду. Меня известие ошарашило, хотя я почти не помнил отца. А вот что чувствовала Маша, узнав, что папа, которого она любила и который вроде как любил её, всё это время был жив? Они с Ритой уже оплакали его, но первые несколько лет после его «смерти» наверняка были безутешны. — Как Рита, кстати? — Без изменений, — пожала плечами Маша. — Лежит в неврологии. Мама к ней ездит, но её не пускают. Типа, ваша дочь пока не готова встречаться с родственниками. На препаратах, видимо. Маша вздохнула. А я подумал: бедная мама! Каково ей, когда старшая дочь не хочет жить, а сын такой, что лучше бы не рождался? Мы ещё немного поговорили, и Машка ушла: надо работать. В час я вернулся в больницу и почти заставил тётю Свету съездить домой. К счастью, дежурная сестра разрешила мне остаться. В палате негромко переговаривались пожилые женщины, сидящие рядом с койкой через одну от Мухи — больше посетителей не было. До самого прихода тёти Светы я гипнотизировал Муху взглядом, уговаривая очнуться. Но, видно, гипнотизёр из меня так себе. Держись, друг! Ты должен очнуться, должен снова стать мудрым, спокойным и рассудительным Мухой! Минут через пятнадцать после того, как я вышел из больницы, мне позвонили с незнакомого номера. Это был Игорь Петрович. — Света сказала, что это ты искал информацию по тому мужчине, которого опросили в связи с происшествием на квартире Королёвых восьмого июля. — Да, вы что-то выяснили? Я уселся на ближайшую скамейку. — Диктую. Прижал телефон плечом и привычно вытянул ручку из нагрудного кармана. — Его имя — Юсупов Дмитрий Константинович 1988 года рождения. Я писал на ладони и отстранённо размышлял: надо же, если он родился в 88-м, то ему не тридцать, а тридцать один. — Дата рождения — 27 декабря 1988 года. И в этом соврал. Впрочем, чему я удивляюсь? — Прописан в Москве. Игорь Петрович продиктовал адрес. — Владелец фирмы «Вега», оптовые продажи стройматериалов и грузоперевозки. Что-то ещё интересует? — Вроде бы нет, спасибо, Игорь Петрович! Большое спасибо! — Свету благодари. Всего доброго. Он отключился, а я так и остался сидеть, пялясь на свою исписанную ладонь. Значит, не Ярослав, а Дмитрий. Дима. Такое незнакомое, чужое имя. И день рождения у него зимой. И адрес другой. И фирма. Да слышал ли я от него хоть слово правды?! Впрочем, сейчас это не важно. Важно, чтобы Муха скорее очнулся. Чтобы с ним всё оказалось в порядке. Без этих «неврологических осложнений». Давай, брат, просыпайся! Я немного прошёлся, купил хлеба и молока. Через час вернулся в свой нынешний дом и взялся искать информацию о Дмитрии Юсупове и фирме «Вега». Нашёл его страницу во ВК. Она оказалась закрыта, но на автарке то самое лицо. И в то же время немного иное: на фото он выглядит не так, как я привык. Старше и жестче. Другое выражение лица, другой стиль одежды, иначе причёсывается. Странное ощущение: словно я смотрю не на Яра, а на его злого брата-близнеца. Я засмеялся. Нелепо и оглушительно громко в пустой квартире. Смеялся долго, почти мучительно, но так и не дал себе заплакать. Больше никогда. Кто ты такой, Дмитрий Юсупов? Что тебе нужно? Дольше искал фирму: компаний с таким названием оказалось на удивление много. Но всё же нашёл. В разделе «О нас» открывался подраздел «Руководство». И там снова он, этот Дмитрий. С горящими глазами Яра и чужим выражением лица. Вырос в небольшом городке недалеко от столицы. В двенадцать поселился в Москве у родственников. Блестяще учился, закончил МГУ с отличием, опыт в том, заслуги в другом. В общем, успешный, целеустремлённый и состоятельный. Чья-то мечта. Его имя упоминалось в связи с несколькими деловыми операциями «Веги». И больше ничего. Скрытный. Как там говорил Муха: «владеет собой так, как нормальному человеку не надо»? Похоже на то.

***

Было уже почти полпервого ночи, когда мой телефон внезапно завибрировал. Я сонно уставился на экран: незнакомый номер. Я подумал и решил ответить. Вдруг это снова Игорь Петрович или тётя Света из больницы: у неё две симки, и один номер у меня записан, а второй нет. — Да, кто это? — Слышь, парень, — глуховато сказали из трубки, — ты под Дмитрия Юсупова копаешь? У меня мгновенно пересохло в горле, и я глупо кивнул, но тут же спохватился и просипел: — Да. Вы что-то о нём знаете? Голос хмыкнул: — Многое, парень! Очень многое. Могу и тебе рассказать. — Погодите, а вы кто? — спохватился я. — А какая тебе разница? — Ну, это как-то подозрительно… — пробормотал я. — Слышь, если ты не охотник до Юсупова, то я другого найду. Помочь тебе хотел, но нет так нет! — Подождите! Я хочу с вами поговорить! Что вы о нём знаете? — Ишь, какой прыткий! — хмыкнул голос. — Давай-ка с тобой встретимся. Я тебе расскажу кое-что интересное, а ты мне денег принесёшь. У меня тоже свой интерес. Тут я немного успокоился. Если он просто продаёт информацию, то с ним можно иметь дело. Правда, денег у меня мало… — А сколько вам нужно? — Ну, так, чисто символически. Тыщ двадцать. — У меня столько нет. — Печаль. Сколько есть? — Примерно половина. Бабушкиных денег осталось как раз тысяч десять. — Тьфу ты! — раздосадовано бросил мой невидимый собеседник. — Ладно, приноси что есть — там разберёмся. Завтра в полдень у «Ирисов». Но только чтоб без глупостей: я только с тобой иметь дело буду. С друзьями придёшь или с ментами — ничего не узнаешь. Всё, бывай! Он отключился, а я лежал в темноте и не знал, что и думать. Это удача? Или новые неприятности? Что ж, не приду на встречу — не узнаю.

***

В полдень я был у «Ирисов». Нервно мерил шагами площадку перед торговым центром. Восемнадцать шагов от входа до фонтана — столько же обратно. Пять шагов между скамейками. Солнце припекало вовсю, но мне было плевать, и я ходил туда-сюда уже минут двадцать. В 12.10 мой телефон звякнул, принимая сообщение. «Иди на парковку. Белые «Жигули» 021» Я почти бегом припустил направо, обогнул киоск с мороженым и оказался на месте. Окинул взглядом припаркованные автомобили: иномарки, иномарки, «Волга», иномарки, «москвич», снова «москвич». А вот и то, что нужно! С краю пристроился старенький «жигулёнок» со смешными шторками, закрывающими боковые стекла. Шторки были трогательные, в красный горошек. Водитель помахал мне рукой, подзывая ближе. Я подошёл. — Здорово, парень! — улыбнулся он. Мой таинственный собеседник оказался моложе, чем я думал. Обычный неприметный русоволосый парень лет двадцати или чуть больше. Взгляд его голубых глаз был честным-честным, и оттого казался слегка фальшивым. — Привет! — отозвался я. — Садись, я тебе вот и документики кое-какие приготовил. Он потряс папкой и улыбнулся. — Давайте лучше вы выйдете, и мы до кафешки дойдём, — предложил я — Там и обсудим всё. — Э, да если б я мог, я б вылез, — с сожалением протянул он. — Но мне машинку оставлять нельзя. Это тёщин драндулет: сигнализации нет, дверцы не запираются. Вряд ли кто-то на такую красоту позарится, но если вдруг — жена меня с потрохами съест. Вид у него сделался крайне несчастный. — А ты деньги принёс? — спросил он вдруг. — Да. — О, хорошо. Ну вот не будешь же ты ими на улице трясти! Давай залезай — побалакаем минут пятнадцать, да и разойдёмся. Мне тёщу с вокзала забрать надо в полвторого, а ты иди с Юсуповым разбирайся. Или ты забоялся? Он хмыкнул насмешливо, и я почувствовал себя задетым. Вовсе я ничего не боюсь. Если б это был зловещий мужик или хотя бы машинка посерьёзнее, а так — ерунда! Я открыл дверцу и уселся на переднее сидение. Тут кто-то сзади схватил меня за горло, а на лицо мне набросили едко воняющую тряпку, я попытался вырваться, но мир померк. …когда я пришёл в себя, я трясся на заднем сидении. Всё тело затекло. Голова гудела и вдобавок упиралась во что-то. Лежать было неудобно, и я захотел встать, но не смог. Потому что ноги были связаны, а на руках — наручники. Рот замотан какой-то тряпкой. — Что проснулся, голубок? — рассмеялся кто-то рядом. Меня грубо похлопали по плечу, затем по бедру. Я повернул голову. — Да лежи, лежи, не ёрзай, голубок. Береги силы, — снова непонятно почему развеселился парень, сидящий рядом со мной. Я сразу узнал его. Это водитель «жигуля». Но сейчас его светлые глаза смотрели не честно-честно, а насмешливо и как-то плотоядно. Его рука жадно прошлась по моему боку, а потом он сильно ущипнул меня пониже спины. Я хотел возмутиться, но получилось лишь издать невнятное мычание. — Ты там полегче с этой сучкой, — пробасил кто-то с водительского сидения. Я бросил взгляд туда и с ужасом увидел лысину, возвышающуюся над спинкой кресла. — Да я ничё такого не делаю, — хмыкнул парень рядом. — Так, приласкал слегка, ну ему ж не впервой. Они заржали, потом лысый прогудел: — Да уж, этот прям красавчик, девчонка вылитая. Ошибка природы. Давить таких надо. — Да не, ну чё, безобидный же, — возразил второй. — Даже может быть полезным иногда. Он снова погладил меня по бедру, а потом приподнял за волосы, заставляя мучительно выгнуть шею. Уставился мне в лицо пустыми светлыми глазами и промурлыкал: — И послушным, правда ведь? Мы же с тобой поладим? Мне стало так страшно, как никогда не было. Лысый упрямо возразил: — Всё равно сучка. Много воли им давать стали: в кино, в сериалах этих ёбаных. Мой собеседник приложил палец к моим губам, провёл по ним пальцем и похотливо усмехнулся. Как во сне, сквозь вату, до меня доносился голос лысого: — Мы как-то с ребятами вшестером такого пустили по кругу. Тот не такой смазливый был, но тоже петушок. Парень отпустил мои волосы, повернул голову к водителю и с жадным вниманием спросил: — И чё? — А чё, дырка и есть дырка. По началу жался, плакал, а на третьем уже во вкус вошёл, — он грубо засмеялся. — Все они такие: только и ждут, чтобы им кто присунул! Светлоглазый заржал в ответ и снова ущипнул меня за задницу. — И чё, долго жарили? — Не помню, часа два, наверно. — А потом чё? — Ничё. Повесился через два дня петушок. Туда ему и дорога. Этот лысый мудак ещё хуже, чем я думал. Как такие вообще живут?! Машина затормозила. — Отлить схожу, — заявил лысый и вышел. Я снова ощутил чужие пальцы у себя на губах, и светлоглазый прошептал: — Если будешь хорошим мальчиком, я тебя не обижу. Помогу даже немножко. А ты будь паинькой, ладно? Он слегка подвинулся и подтащил меня ближе. Так, чтобы моя голова оказалась у него на бедре. Прижал меня щекой к своему паху, и я с отвращением почувствовал твёрдый бугор. — Понял меня, голубок? — он провёл рукой по моим волосам, а я понял, что ещё немного — и меня вырвет, несмотря на кляп. Не может это происходить со мной. Не может этого быть на самом деле. — Кивни, если будешь хорошим, — не отставал тот. К счастью, в этот момент открылась дверца. — Всё, едем на базу, — прогудел лысый и добавил: — Слышь, сучка, чтоб ты знал: мы тебя продадим. Если б не заказ, я бы тебе рожу попортил. — Ага, — подхватил второй. — На таких сладких мальчиков спрос высокий, так что влёт уйдёшь. Покупатель тебя по-всякому отымеет, а потом — или друзьям передаст, или охране. Или на улицу выкинет. В бордель какой-нибудь в Колумбии или в Азии где. Там наркотики, грубый секс и всё, до пенсии ты не доживёшь. Не то что до своей, даже до мамочкиной. Я впал в какой-то ступор. Разум отказывался воспринимать всё происходящее. Его слова казались такими же фальшивыми, как и его честный взгляд. Но его жадная рука не давала отвлечься, переключиться на посторонние мысли. Дальше ехали молча, но я всё чувствовал эту руку то на бедре, то на ягодицах, то на животе. — Долго ещё? — Почти приехали. Минут через десять по какому-то бездорожью машина затормозила и наконец встала. — Ну всё, голубок, прибыли! — усмехнулся он. Они вышли, потом меня выволокли наружу. Лысый, тихо матерясь, закинул меня на плечо, как тюк, и понёс к старому складскому зданию. Вокруг ни души. Видимо, они привезли меня по северной трассе в заброшенную часть промзоны. Зачем? Что им нужно? Неужели и правда хотят меня продать? Я видел такое в кино, но не думал, что человека могут похитить в нашем спокойном захолустье. Или могут? Меня принесли в какое-то тёмное помещение. Лысый грубо скинул меня на пол и вышел. Второй снял верёвку с моих ног и ушёл следом, пообещав, что скоро вернётся и проверит, насколько я хороший мальчик. В тёмной комнате только стул и старый смятый плед в углу. Четыре шага вдоль одной стены. Пять — вдоль другой. Окон нет, а тяжелая стальная дверь заперта на засов снаружи. Край наручников врезается в кожу на запястьях, но я знаю, что это — самая меньшая из моих проблем. Скоро вернутся они, и тогда всё будет кончено. Мне страшно. Я боюсь того, что может случиться. Но я сам во всём виноват.