Сто двадцать один день

      Чонгук смирился с тем, что в его кровь разве что черти не харкают. Лейкемия — заболевание крови, при котором даже самая маленькая ранка может обернуться обширной потерей крови.       Первым забил тревогу бывший парень, когда увидел, как Чон истерично перебинтовывает порез на ладони. Просто случайность, просто разбитая кружка. Тогда они вместе поехали к врачу, где анализ крови показал наличие в ней тромбоцитопении. Тогда, сидя перед мужчиной в белом халате, крепко сжимая руку друга, он еще не воспринимал все эти «повышенное количество тромбоцитов», «лейкоциты» и прочий медицинское сквернословие всерьез.       Первое, что он испытал, когда услышал слово «рак», то лишь почувствовал укол в сердце. Словно кто-то всадил под ребро острую и очень тонкую иглу. Эта игла долго торчала из него, доставляя неудобства. А когда ушел Миндже, то и зуд прекратился; на его смену пришла бездонная кровоточащая рана.       Чонгук не мог его винить, ведь жить с больным раком, очевидно, не так уж и легко. У него нарушился режим сна, он стал более тревожным и все реже шел на близость. И дело даже не в крепких объятиях и поцелуях; Чонгук всячески отгораживался от Миндже духовно. Словно запирая всего себя в огромной клетке с табличкой «умрет от рака», он держал парня на расстоянии вытянутой руки.       Когда Чонгуку прописали химию, то о когда-то крепком, красивом и местами даже щекастом парне с густыми черными волосами этот мир распрощался. Чон все чаще оставался дома один, запираясь ото всех, читая медицинскую литературу, изучая случаи других больных.       Самый сложный период для него настал примерно через восемь месяцев, когда осознание того, что человек обещавший любить, держать всегда за руку и не отпускать никогда, ушел. Исчез. Превратился в красивую сказку, в ленту фотографий в телефоне, в воспоминания. Тогда Хосок перебрался к младшему, настояв на том, что жить одному ему нельзя.       И не то чтобы он не хотел жить один, ему в принципе жить не хотелось. Каждый новый визит к врачу и каждый новый анализ не показывали ничего хорошего. Кровь, словно вода, текла по венам, напоминая о том, что жизнь такая же — скоротечная, быстрая и непредсказуемая. Но врач настаивал на смене препарата, пересадив его на таблетки. Стало чуточку легче.       Кости ломило уже не так адски, как это было на растворе. Иногда появлялся аппетит и даже иногда хотелось чего-то сладкого. Но то были мимолетные улучшения, на смену которым подкрадывалась боль. То головная, то ломота в суставах. Все это заставляло Чонгука хотеть уйти. Из жизни, из этого проклятого мира, избавиться от боли, которая преследует его каждый день, и лишь иногда, когда у Ее величества появится настроение, выдыхать. Так было до тех пор, пока он не увидел, пожалуй, самую искреннюю улыбку на свете. Конечно, она бы никогда не сняла того давления, которое заставляло глаза наливаться кровью, но почему-то от нее становилось чуточку лучше. Легче. — Кто это? — склонив голову, спрашивает Чонгук, когда они с братом возвращаются на душную улицу. Хосок поправляет волосы и вопросительно смотрит на брата. — Ким Тэхен. — Ах, это младший брат Сокджина. Не родной, правда, но он в нем души не чает, — Хосок крепко прижимает Чонгука к себе за шею, — прямо как я кое в ком!       Чонгук держится за руку брата и скромно улыбается. — Он всегда такой веселый? — Не знаю, — отпуская младшего, пожимает плечами Хосок. — Я с ним лично никогда не виделся. Так, по рассказам Джина знаю, что мелким он всегда брата доставал: таскался по пятам, в тетрадях его рисовал, в дневнике оценки ставил за учителей, ходил на соревнования его и кричал похлеще каких-то там девчонок. — Сокджин-хен такой разговорчивый? — тянет уголок губ Чонгук. — Ну, просто мы как-то в универе про младших заговорили… вот и всплыло. — А обо мне ты рассказывал? — внезапно спросил Чонгук и заглянул в большие глаза брата.       Конечно же Чонгук знал ответ. Ему просто нужно услышать это от хена, человека, талантами которого он восхищается. Ему нужно услышать немного теплых слов. — Конечно, Гукки, — Хосок берет под руку брата и ведет того в парк. — Я всегда хвастался перед друзьями, что ты у меня самый талантливый танцор, что учишь меня движениям всяким… — Учил, — перебивает Чонгук. И Хосок тушуется, закусывая губу и виновато отводя взгляд. — Все хорошо, хен. Мы же не можем просто вычеркнуть всю мою жизнь, словно и не было ничего? — Ты еще вернешься на паркет, Гуки-я, — тянет Чон-старший, пиная камушек мыском кроссовок.       А Чонгук запрокидывает голову и смотрит в небо. Голубое, чистое и такое свободное. В нем можно найти смысл жизни, а можно и удел своей жизни — посмертно ползать, так и не сумев взлететь. Смотреть в голубой необъятный мир больно, страшно и одновременно спокойно, словно только небесная гладь знает твои мысли, читает как раскрытую книгу, не смея перечить. Оно смотрит на тебя, подмигивает ночами своими яркими звездами. Мол, смотри, мы видим тебя, слышим! А днем, когда солнечные лучи разрезают облака, оно смеется. Иногда с тобой. Когда ты жив. А иногда над тобой, когда ты теряешь смысл жизни за какие-то несчастные полгода. — Надеюсь, хен… — выдыхает младший. — Слушай, — внезапно преграждает дорогу Хосок, цепляясь за широкие рукава серой толстовки. — А почему бы тебе не заняться этим… как его. Ну, на кофе рисовать? — Латте-арт? — Чонгук выгибает бровь в удивлении. — Зачем? — Ну… — старший жмется, словно говорить такие вещи брату не положено. Нет, даже стыдно. — Последние два месяца ты превратился в затворника. Я понимаю, что не мне судить твое настроение. Но пойми, — Хосок впивается взглядом в брата, заглядывая глубоко-глубоко в душу. — Мы еще можем бороться! Да, пусть первый год терапии не показал улучшений, но мы точно сможем. Мы приложим все усилия, найдем все нужные лекарства, найдем самых высококвалифицированных онкологов. Ты только не сдавайся, Чонгук… Я… Мне больно смотреть на тебя такого, ведь я безумно тебя люблю. Пусть я и эгоист, прости меня за это, но я не хочу, чтобы ты так просто сдавался. Это не про тебя, слышишь? Гукки, пожалуйста…       Шум листвы разрывает тишину, что повисла между братьями. Ветер гонит свежие потоки вдоль озера, поднимая в воздух стайку уток; он срывает с ветвей деревьев листья и пророчит им головокружительное путешествие. Высокие клены топят в своем летнем шепоте крик, что рвется из груди Чонгука.       Почему? Почему именно сейчас его рвет на кусочки, словно диагноз поставили только что, словно осознание происходящего покоилось где-то на дне души, под обломками воспоминаний? Почему?       Младший упирается лицом в изгиб плеча брата и тихо плачет. Его хрупкие пальцы сжимают лацканы джинсовой куртки, а на волосах покоится заботливая рука старшего, который, чуть подрагивая, закусывает губу до боли, сдерживая слезы.       Клены укрывают их своими зелеными листьями и прячут в тени: «Тише, Чонгук, тише…» — шепчут они. «Мы скроем тебя от чужих глаз, ты только плачь. Кричи. Пусть со слезами уходит та боль, которую ты вынашивал на сердце холодной зимой, которую старательно закапывал осенью, молясь не проснуться, которая рвала на кусочки тебя всего весной, когда оставляла одного. Ты главное плачь, Чонгук. Мы укроем». — Я пойду, — вытирая нос рукавом, произносит Чонгук. — Пойду завтра снова в «Сто двадцатое» кафе.       Хосок молча улыбается и согласно кивает.

***

      Утром Чонгук не знает, было ли то вчерашнее решение верным, ведь он совершенно никакого понятия не имеет, что это такое — латте-арт. Его и любителем кофе-то не назовешь. О чем он будет говорить с этим Тэхеном? Да и захочет ли вообще… Всю эту дурь из головы про «Я передумал» быстро выбивает Хосок, вернувшийся из магазина. — Хен… — тянет за рукав черной толстовки Чонгук. — Дай мне уже ее, пожалуйста. — Нет, — хмурится старший и тянет на себя. — На улице плюс двадцать пять. Чонгук, двадцать пять! — выговаривает почти по слогам Хосок. — Мне без разницы. Это лучше, чем десятки глаз. — Гукки, я подберу что-нибудь с длинными рукавами. Что-нибудь, в чем будет не так жарко. Ну правда… Ты же спечешься весь в этой кофте.       Хосок жалобно скулит и строит оленьи глазки, пытаясь хоть как-то повлиять на брата. Но младший слишком строг. Строг к себе, строг к тому, как он выглядит, строг к тому, каким он должен в глазах других. Слишком яркие воспоминания о том Чонгуке, руки которого были крепкими, а спина — сильной и подтянутой.       Выходя на улицу, Чонгук все равно собирает взгляды. Правда, в этот раз исключительно из-за этой самой худи, что сплошным мешком свисает до колен. Но черная, такая любимая, панама и маска прячут его от чужих любопытных глаз.       Чонгук поднимает свой взгляд на большую синюю вывеску, на которой красуется три цифры: один, два и ноль. Он сглатывает ком, что с тошнотой подступал к горлу, чуть натягивает рукава на пальцы и тянет за ручку двери. — Добро пожаловать! — раздается со стороны кассы. Чонгук подходит к высокому брюнету и отводит взгляд.       Сокджин же тепло улыбается и, подняв указательный палец вверх, скрывается в темноте где-то за стеллажом. Сердце заходится, дыхание сбивается, а руки предательски трясутся: «Есть время передумать», — рождается мысль в голове. «Можно уйти, прямо сейчас, беги…» — Добро пожаловать! — необыкновенная улыбка тут же пробирается под кожу, вызывая стаи мурашек. — При-привет, — сбито отвечает Чонгук. — Научи меня латте-арту.       Сказал… Он сделал это. Он приоткрыл крохотную дверцу в своем сердце, запуская туда совсем нового человека, позволяя ему озарить черноту внутри своей светлой улыбкой, согреть теплотой своих добрых глаз. Ким коротко кивает, стаскивая фартук. — Тебе понравился мой зайчик? — хитро улыбается тот, а Чон прячет глаза под полями панамы. Потому что слишком ярко от улыбающегося Тэхена. — Я рад!       Чонгука резко берут за руку и топят в теплых ладонях, заставляя поднять взгляд, отбросить смущение и заглянуть в карие глаза. Такие теплые и неотразимо прекрасные, в которых пляшут миллионы солнечных зайчиков, заигрывающе подмигивая младшему. Руке, что покоится в тэхеновых ладонях, тепло. — Угу, — только и может произнести Чонгук. — Но смотри мне, — Тэхен игриво грозит пальцем и чуть стукает по кончику носа Чона. — Я очень строгий учитель: я не потерплю прогулов и каких-либо отговорок! А еще… — Тэхен закусывает нижнюю губу и смущенно отводит взгляд к потолку. — Мне нужен будет твой номер телефона. Ты же не против?       Чонгуку только и остается, что смотреть на Тэхена и безмолвно кивать, ведь отказаться он уже не может. — Отлично! Тогда начнем прямо сейчас… Хен! — поворачивается Тэ лицом к кассе, подзывая Сокджина. — Мне две кружечки латте с корицей.