Сто двадцать один день

      Выходя из метро, Чонгук понимает, что с каждой минутой его начинает трясти все сильнее. Не от боли, не от жара, к которому он уже фактически привык. Скорее оттого, что ему предстоит остаться наедине с Тэхеном. Почему-то, это событие ощущается совсем иначе: оно словно наполнено каким-то сакральным смыслом, который доступен только ему, словно это, ничем не примечательное событие, сможет изменить частичку Чонгука, сможет поменять его внутренний мир.       Но пока переворачиваются только все внутренности, превращаясь в сплошную кашу, принося боль и дискомфорт. Он посматривает краешком глаза на улыбающегося Тэхена, который присвистывает какую-то знакомую мелодию. Когда же старший поворачивается и смотрит на него, Чонгук резко отводит взгляд, смущенно кашляя в кулак. Ким тянет улыбку, потому что это до безумия мило.       У Тэхена нет младших сестер или братьев, только Сокджин, появившийся на свет раньше него. Появившийся в другой семье, в которой было все иначе, в которой о нем и не подозревали. Он ворвался в жизнь хена, словно маленький ураган, меняя привычки, переворачивая повседневность с ног на голову. Младшему так хотелось быть ближе к брату, что он превратился в один большой репей, прицепившийся к одежде, и не отлипал ни на минуту. Школа, гулянки с друзьями, общение с одноклассниками и одногруппниками — Тэхену хотелось быть везде. Он стремился наверстать упущенное… Стремился стать родным, которого Сокджин полюбит бесповоротно. Отдавая свою доброту, он не просил ничего взамен, радуясь появляющейся улыбке на лице брата. — Мы пришли, — говорит Чонгук, когда они подходят к небольшому жилому комплексу. Тэхен поднимает взгляд на старенькое здание и кивает головой. Чонгук ждет, когда старший поморщится, откажется заходить в это нищенское здание, захочет убежать и больше никогда так беззаботно не соглашаться на приглашения Чонгука.       Но он лишь уверенно шагает вперед на лестничный подъем и, обернувшись на Чонгука, кивает головой, мол, догоняй, чего встал?       Чон впускает Тэхена в небольшую квартирку, которую они делили с Хосоком. Узкий коридор с пожелтевшими обоями, плавно переходящий в зону с кухней. Небольшая комната с диваном и журнальным столиком, небольшая тумба с расположенным на ней телевизором, компьютерный стол и старенький ноутбук. Вот и все убранство квартиры, в которой Чонгук когда-то давно поселился со своей второй половинкой. — Проходи, — смущенно произносит Чонгук, пропуская Тэхена внутрь. — Хосок сегодня у родителей ночует… — Да? А что произошло? — скидывая кеды, спрашивает Тэхен. Он медленно ступает по скрипучим половицам и проходит сразу в комнату.       Спертый запах, духота… Привкус лекарств тут же отдается на кончике языка Тэхена. Знакомый. Он сглатывает слюну и подходит к окну, вид из которого открывается на небольшую стройку. Тэхен грустно улыбается и дергает шторы. — Ты не против, если я приоткрою окно? — спрашивает он у Чонгука. — М? Да, конечно, — поворачивается Чонгук, продолжая держать чайник под струей воды. — У меня не так много вкусностей сегодня в холодильнике, но печеньки к чаю найдется.       Чон нервно посмеивается, ощущая на своей спине пристальный взгляд старшего. — Замечательно. Тем более что наедаться на ночь глядя — вредная привычка.       Если бы Чонгук даже очень сильно хотел наесться, он бы физически не мог это сделать. Все, что он готов и употребляет в последнее время за день — это вода, немного фруктов и сладости, которыми угощает его Тэхен в кафе. Остальное просто не лезет в горло. Жирная пища вызывает тошноту; жареная — вызывает тошноту; блюда с большим обилием ароматных специй — вызывает немедленные позывы рвоты. — Да, ты прав, хен, — кивает Чонгук и снимает с головы капюшон.       Сейчас Тэхен впервые видит младшего без него, и когда Чонгук поворачивается к нему лицом, застывая на мгновение и задерживая взгляд на карих глазах, он открывает в удивлении рот. Непроизвольно издает звук «о», а Чон инстинктивно касается волос на голове. — Что-то не так? — испуганно спрашивает Чонгук. — Нет-нет, — выставив руки вперед, возражает Тэхен. — Просто… Ты оказывается очень симпатичный, когда не прячешь лицо под маской или в тени капюшона.       Ким широко улыбается и легко постукивает себя по щеке указательным пальцем. — У тебя красивый овал лица, — непринужденно подмечает Тэхен и усаживается на диван. А Чонгук заливается краской и касается кончиками пальцев своих скул. Разве он выглядит сейчас хорошо? Разве он достоин каких-либо комплиментов?       Чон поворачивает голову в сторону чайника и заглядывает в отражение хромированной посуды. Искаженное изображение выдает ему лишь исхудавшее лицо со впалыми щеками, побледневший цвет кожи и утонувшие глаза, которые обрамляют темные синяки. Он грустно хмыкает своему отражению, а затем заваривает чай.       Две кружки негромко стукая о столешницу, ставятся перед Тэхеном, затем ставится небольшая ваза с печеньем, и Чонгук занимает рядом место с Тэхеном. Не на диване — он усаживается на пол и откидывается на мягкие подушки сидения. — Не продует? — заботливо спрашивает Тэ и посматривает на открытое окно.  — Нет, все в порядке, — отвечает Чонгук и натягивает посильнее рукава толстовки. — Я в тепле.       Он показывает хену пальцы, до половины укрытые черной резинкой, и мелко машет. Тэ улыбается и согласно кивает.       Фильм, атмосфера которого затягивает Чонгука с первых минут, кажется такой необыкновенной, словно это он сам сейчас за рулем автомобиля. Словно это именно он старается решить те проблемы, которые внезапно сыпятся на человека одним вечером. Все сразу… Проблемы с подрядчиком, ссора с женой, ссора с родителями, новость о беременности чужой женщины, осознание, что он станет отцом, признание своей жене о внебрачном ребенке, распад семьи… Словно все это произошло и с ним самим, но под призмой его собственной судьбы.       Тяжелый морально и простой по картине фильм вызывает у младшего бурю эмоций внутри. Он смотрит на картину, не сводя взгляда. Тэхен посматривает на Чонгука и едва заметно улыбается.       «Жизнь — это приговор», — звучит фраза в фильме, и, о боги, как Чонгук с ней согласен.       Приговор, который выносится тебе, когда ты делаешь первый вздох. Приговор, когда ты познаешь себя, безапелляционное обвинение в необыкновенности. Не в той, когда люди восхищаются достижениями или навыками других детей, а в той, когда ребенка вычеркивают из семьи, когда отказываются от него, не принимая его таким, какой он есть на самом деле.       Тэхен кладет на плечо Чонгука руку и встревоженно заглядывает в глаза. — Что случилось, Чонгук? — он смотрит в темные, бездонные зрачки, наполненные слезами.       Чон быстро вытирает предательские слезы, что так непрошено покатились по щекам. — Ох, прости… просто. Концовка, она такая… Ах, что со мной? — слезы сами градом покатились из глаз. Тэхен сполз на пол к Чонгуку и крепко обнял его, стискивая в объятиях. — Тише-тише, — шепчет на самое ухо старший. — Просто… он, — захлебывается Чонгук, — он не отказался от нее, не отказался от ребенка. Почему? Почему он не захотел остаться в своей семье? Почему он просто не оставил все как есть? Зачем?       Чонгук ощущает, как несдерживаемая буря эмоций накатывает все новыми и новыми волнами. Он вспоминает тот день, когда жизнь кардинально изменилась, когда он перестал быть тем самым любимым сынишкой, ради которого мать трудилась с утра до ночи, а отец порой забывал про сон. Тот день, когда все труды родителей обесценились в один момент… Тот день, когда из родных остался только Хосок. Flashback — Я не могу поверить, — мать прячет лицо в ладонях.       На светлой кухне семьи Чон воцарилась тишина. В месте, где когда-то они все вместе — отец, мать, улыбающийся Хосок и смеющийся от души Чонгук, — обедали и ужинали, в месте, которое вызывало у младшего такие теплые и нежные воспоминания, поселился мрак. Гнетущий, тягучий, забирающийся под ногти мрак. Сквозь толщу тишины, из-под которой вырваться уже нельзя, доносятся всхлипывания матери.       Женщина плачет, подергивая плечами, а отец, чье спокойствие всегда являлось для Чонгука безоговорочным терпением, было разбито на мелкие кусочки. Уничтожено, разгромлено, как и та светлая и добрая когда-то атмосфера маленькой и уютной кухни.       Джиен крепко сжимает руку Чонгука, когда тот стоит перед родителями в самом центре комнаты. Его трясет, он старается сохранить спокойствие, но не получается. Страх мелкими иглами забирается за шиворот белой рубашки. Он неприятно тычет в нервы, проникает под самую кожу, болезненно давя на самые оголенные и незащищенные части. Чонгук сильнее сжимает руку партнера и, шумно сглотнув, повторяет. — Простите… — отец резко поворачивается лицом к сыну и бьет наотмашь. Пощечина громким шлепком отражается о светлые стены. Джиен хочет сделать шаг вперед, но Чонгук удерживает его и лишь мотает головой, показывая ему, что все в порядке. Что он справится… — И как давно? — шмыгая, спрашивает мать. — Мы встречаемся уже третий год, — твердо отвечает Джиен. — То есть, это началось еще в старших классах?! — восклицает женщина и, встав с табуретки, зашагала по кухне. — О, господи! Да как же такое возможно?! Чонгук, почему?! — Простите… — только и находится, что ответить сын. Ему стыдно. Ему внезапно стало искренне жаль родителей. Жаль, что их ребенок, которому они дарили столько тепла и любви, разочаровал их. Жаль, что Чонгук не такой, он бракованный, испорченный. — Нахуя нам твое «простите»? — рычит отец, впервые грязно выражаясь в адрес младшего. — Как нам теперь в глаза людям смотреть? Как нам им говорить о том, что внуков от младшего нет, потому что он п… пидор!       Последнее слово Чон-старший выплевывает, словно это и не набор простых звуков, а самая горькая на свете отрава. Его сын — отрава. Это гнойник, который может заразить всю семью, он будет разлагать ее изнутри, принося только несчастье всем, кто так ему дорог и кто так им любим. — Простите… — шепотом повторяет Чонгук, склонив голову.       Черная челка падает на глаза, скрывая слезы, скатывающиеся по щекам. Горячие дорожки бегут до подбородка, очерчивая идеальные черты лица. Лица, которое должно было бы принадлежать девушке.       Тело, голос, губы, глаза, руки — все это всегда казалось Чонгуку словно не родным, словно его поселили в чужое тело и сейчас он вынужден с этим как-то жить. Бороться, скрываться, носить безустанно ту самую маску, которая так мила обществу. Говорить те слова, которые так хотят услышать его друзья и одноклассники. — Боже, я всем говорила, что это слухи, — плачет мать, сверля глазами Чонгука. — Когда соседки шептались о том, что тебя в школе избивают не потому, что ты отличник, а потому что ты…       Чонгук одними губами повторяет уже привычное слово. Он шепчет его, потому что говорить уже нет сил: горло саднит, а язык прилипает к небу, голос предательски дрожит. Ему бы убежать сейчас, унести ноги, да прилип к полу, словно иная сила держит в этой квартире. Она держит его и шепчет: «Вот она расплата, Чонгук. Ты хотел свободы? Получай… Твоя жизнь отныне никогда, слышишь, никогда не станет прежней». Она обвивает своими холодными костлявыми руками, сжимает до синяков, не позволяет сделать и вдоха. Ее холодное дыхание проносится над ухом, а злобный смех достигает каждого закуточка разума. Он растекается мелкой тягучей жижей, заполняя его всего. «Теперь уже никогда не будет все как прежде… Ты отныне один, Чонгук. Совсем один… Без семьи, без матери и отца. Теперь ты — изгой!» Flashback end       Чонгука мелко потряхивает и, кажется, у него поднялся жар. Тэхен испуганно прикладывает ладонь ко лбу и чувствует, как кожа начинает гореть. — Господи, у тебя жар, — шепчет Тэхен и помогает приподняться Чонгуку. Он усаживает младшего на диван и спешно закрывает окно. — Посиди, я сейчас.       Ким перемещается по кухне, шныряет по полкам. Пустым. — Где у тебя аптечка? — спрашивает, повернувшись к дивану, Тэхен. — В ванной, — утирая нос, отвечает Чонгук.       В небольшом шкафчике Тэхен находит большую коробку с лекарствами. Сердце начинает бешено стучать, когда он перебирает одну коробочку за другой. Циклофосфамид, преднизон, винкристин, апрепитант, дименгидрант — все эти препараты когда-то были и в его домашней аптечке. Тэхен на выдохе закрывает дверцу шкафчика и смотрит на отражение в зеркале. Вдох, выдох… — Вот, — Тэхен протягивает маленькую таблетку и стакан с водой. — Выпей. — Ам… Мне, — Чонгук отводит глаза от таблетки, — нельзя жаропонижающее.       Тэхен жует губу, опуская взгляд вниз себе под ноги. — Я знаю, — глухо отвечает тот. — Это интерферон.       Чонгук заглядывает пустым взглядом Тэхену в лицо и грустно хмыкает. Он поджимает губы, но таблетку из рук берет.       Тэхен подносит лежавшие на стуле подушку, наволочку и одеяло к дивану и просит Чонгука встать. Быстро застилает диван, не расправляя его, и укладывает младшего. — Снимешь толстовку? — но Чонгук мотает головой. — Ясно…       Ким чувствует себя виновато. Словно он обманул Чонгука, предал его. — Давно ты знаешь? — тихо спрашивает Чонгук, заворачиваясь в одеяло. — С первого дня, — честно отвечает Тэхен, усаживаясь на колени и складывая руки на диване. Он укладывает голову на мягкое одеяло где-то в районе чонгуковой груди, прислушивается. — Хен рассказал? — хмыкает младший. Ким кивает головой. — Вот болтун…       Наступает тишина. Та самая, какой Чонгук боится до боли. — Ты поэтому позвал меня на занятия в кофейню? — Тэхен прикусывает нижнюю губу. — Прости… — глухо извиняется Тэхен. — Не стоит, — отвечает Чон. — Ты увидел зажатого человека, подумал: «Эй, кажется, ему нужна моя помощь!». Так? — Нет…       Чонгук устремляет свой взгляд в пустой, с чуть облупившейся побелкой, потолок и улыбается. — У меня мама умерла от рака, — спустя какое-то время произносит тихо Тэхен. — Я тогда был еще совсем маленьким. Я любил играть с друзьями, и совершенно не любил проводить время в больнице. Я не любил быть там, где пахнет лекарствами и смертью. Я отгораживался невидимыми, несуществующими делами, лишь бы не идти к матери. Возле ее кровати я появился за два дня до того, как она покинула этот мир. Я не успел ей сказать так много, не успел показать и не успел услышать. Я был глуп… — голос старшего чуть ломается. — Я не хотел видеть той боли, которую переживает родная мама. Я боялся. Но увидев тогда в кафе тебя я подумал, что, возможно, хотя бы одного человека я смогу спасти. Ведь тогда, много лет назад, я наверняка мог что-то сделать. Я мог быть с ней чаще, чаще дарить ей улыбку и положительные эмоции, радость, смех. Все это ведь отлично влияет на человека, ведь так? Возможно, — Тэхен шмыгает носом. — Возможно… Если бы я был рядом, в ней было бы больше сил бороться с недугом. Она бы цеплялась за этот свет, она бы хотела остаться с нами, но я…       Рука Чонгука ложится на светлую голову Тэхена и медленно поглаживает. Конечно… Чувство вины — то, что преследует нас всю жизнь. Один неверный шаг, и мы будем расплачиваться за него всю жизнь. Даже если нас простят родные и близкие, даже если миллионы людей скажут: «Ты не при чем…», мы все равно не перестанем себя винить. Ведь мы точно знаем, что нами движет, когда мы говорим людям те слова, которые делают им больно; мы отдаем отчет тем действиям, которые совершаем, чтобы стать чуточку счастливее и надеемся, что это будет оправдано, что нас поймут. Но внутри… Чон тянет уставшую улыбку. — Ты не виноват, хен, — глухо произносит Чонгук. — В этом нет твоей вины. Твоя мама наверняка понимала, почему ты это все делаешь: почему не приходишь, не смотришь и не говоришь. Она знала это. Ты не должен винить себя в том, что случилось. Это всего-лишь болезнь… Недуг, который может настигнуть любого человека.       Слыша то, как всхлипывает Тэхен, чувствуя, как он подрагивает под хрупкой ладонью, Чонгук до боли кусается свою губу, сдерживаясь, силясь не заплакать. Он должен поддержать хена, должен… — Она любила тебя, Тэхен. В этом нет твоей вины…