Сто двадцать один день

      Чонгук просыпается и утыкается лицом в рыжую макушку брата. Тот почти по самые уши завернулся в одеяло и даже не собирается хоть как-то реагировать на свой будильник. Зато младший подскакивает и выключает трезвонящий телефон. Хосок хмурится и посильнее натягивает одеяло. — Вставай, хен! — улыбается Чонгук, поправляя взъерошенные ото сна волосы. — Мфх, — издает что-то нечленораздельное брат. — Проспишь! На работу опоздаешь, — он прыгает сверху на брата, седлая его ноги. Одеяло резко скидывается, и Хосок восстает, словно мумия. — Это еще что?! — лицо еще со следами от подушки, чуть помятые глаза и копна рыжих волос в разные стороны. Брат такой сонный и уютный, что хочется пищать от счастья. А возможно, хочется пищать от того, что Чон-младший самый счастливый на свете человек.       Чонгук моментально щелкает затвором, запечатлев милый образ брата. — Эй! — моргая поочередно глазами, старший тянется к брату. — А ну сотри! — Нет уж, — хохочет младший и вскакивает на ноги, бегая прямо по матрасу от брата. А Хосоку только и остается, что ползать на четвереньках и стараться ухватить мелкого за лодыжки.       Когда все же удается протрезветь от глубокого сна и ухватить костлявую ногу, Хо тянет брата, и тот плюхается прямо перед ним, вскидывая руки к подушке. — Ну, мелкий… тебе хана, — Хосок заносит руки над ребрами младшего уже готовый защекотать того до смерти, как раздается звонок в дверь. Братья синхронно поворачивают голову в сторону прихожей, а затем друг на друга. — Ты кого-то ждешь с утра? — спрашивает младший. — Нет, а ты? — Чонгук отрицательно мотает головой. Следует нетерпеливый стук в дверь.       Старший, поправляя на груди пуговицы пижамы, плетется к двери, шаркая ногами. Младший в позе любопытной лягушки сложил руки между ногами и вытянул шею, заглядывая за хосоково плечо. — Какие люди! — голосит старший, а младший сильнее выглядывается. — Привет, Гукки, — машет рукой Тэхен, заглядывая за спину Хосока. — П-привет, хен… — Чонгук краснеет до кончиков ушей, потому что это Тэхен. Потому что он с самого утра уже на ногах и в их с братом квартире. В его руках палетка с тремя стаканчиками кофе, а в другой — коробочка с какой-то снедью.       Хосок принимает из рук Кима гостинцы и приглашает того пройти. — И вот главное не со мной сначала поздоровался, а с мелким. Вас вообще в школах-университетах манерам учат? — беззлобно подначивает Хосок Тэхена, когда тот расшнуровывает свои конверсы. — Старших уважать надо! — Именно поэтому я принес вам завтрак, уважаемый хен, — Тэхен театрально кланяется, а Хо отвешивает ему игривый подзатыльник. — Ты чего так рано? — кричит старший, перекрикивая кипящий чайник.       Тэхен медленно проходит на кухню и занимает место за столом. Чонгук украдкой проскальзывает за ним и, поставив перед собой фотоаппарат, усаживается напротив. — Да у нас с Чонгуком кое-какие дела на сегодня, — Тэ подмигивает Чонгуку, и младший замирает. Если Ким хочет смерти Чонгука, то может просто приказать, потому такая долгая и мучительная смерть от его улыбок — ах, ее не заслуживает никто на свете, потому что хуже любой болезни.       Она проникает в твой организм, незаметно заражая, распространяясь по всему телу, захватывая все здоровые клетки. С каждым разом, словно наркотик, она действует все сильнее; ее становится мало, а без нее — вообще жить невозможно. Ты смотришь на нее и понимаешь, что без нее плохо, а с ней — ты умираешь. Красота спасет мир? Вздор. Если такая красота, как у Ким Тэхена, то мир погрязнет в войне и разрухе, потому что завладеть таким человеком захотят все. А в первую очередь — Чон Чонгук.       Он залипает на квадратной улыбке, на глазах-полумесяцах, на пальцах длинных, что домиком сходятся у губ. Он смотрит и понимает, что медленно умирает, и, скорее всего, если его убьет не рак, так любовь к Ким Тэхену. — Что за дела? — Хосок ставит перед ним и Чонгуком блюдца и раскладывает принесенные Тэхеном заварные пирожные. Чонгук незамедлительно надламывает вилкой свое и отправляет кусочек в рот. — Очень-преочень важные, — с деловым видом отвечает Тэхен, потягивая кофе. — Благодарю.       Хосок с легким недоверием посматривает на Кима, но вопросов дальше задавать не спешит. — Что, с камерой не расстаешься? — улыбается Тэхен и кивает на лежащий возле Чонгука фотоаппарат. Чон смущенно улыбается и кивает. — Да он вчера весь день фотографировал, а потом всю ночь эти фотки разбирал, — смеется Хосок. — А чего меня не позвал? — дует губы Ким, но затем снова широко улыбается. — Ну… Просто я хочу потренироваться, прежде чем… — младший опустил голову и пробубнил себе почти под нос. — Попросить тебя стать моей моделью. — Чего? — хором спросили хены. Чонгук удивленно смотрит на них. — Моделью, — повторяет младший.       Тэхен расплывается в улыбке и, ухватив ладонями щеки, подтянул младшего к себе. Если бы Чон-младший мог в этот момент закричать, он всенепременно завизжал бы как маленькая фанючка от своего айдола, потому что иначе на Тэхена он реагировать уже не может. — Это замечательная цель! Я с радостью побуду твоей моделью, когда ты будешь готов, — Чонгуку иногда кажется, что хен его с другой планеты. И не потому что ему новые земли изучить захотелось, а потому что за необыкновенность свою эту его там стерпеть не смогли. — А теперь скорее завтракай и идем!

***

      Небольшой рюкзак летит в угол, а Тэхен сам тут же проскальзывает к окну на сиденье напротив. Чонгук еще некоторое время жмется в проходе купе; старший вопросительно поглядывает на него и пригласительно похлопывает по месту рядом с собой.       Чон ставит свой рюкзак рядом с тэхеновым и присаживается на край сидушки. До последнего Ким не говорил куда они едут, но когда они пришли на вокзал, смысла молчать дальше не было: на табло возле путей красовалась надпись Сеул — Кёнджу. — Я просто давно хотел там побывать, — смущенно пожал тогда плечами Тэхен, поправляя лямку рюкзака. — Да и июль, я слышал, отличный месяц для посещения некоторых мест.       Поездка в поезде с Тэхеном — о таком Чонгук мог, пожалуй, только мечтать. Иногда ему кажется, что все, что происходит с ним сейчас, это один красивый сладкий сон, который заставляет тебя тонуть, погружаться на свое дно сильнее и сильнее, не позволяя и вздоха сделать, опомниться. Кажется, вот еще чуть-чуть и он откроет глаза, а перед ними — пожелтевший потолок старой квартирки, местами отлетевшие обои и телевизор, по которому крутят какую-то до боли сладкую дораму. Но когда он ощущает теплую ладонь на своей руке и мягко улыбается, то понимает, что все это взаправду; Тэхен действительно здесь, дышит вот прям здесь, рядом, вдыхает тот же воздух, что и Чонгук, смотрит на те же виды из окна, на которые смотрит Чонгук. Да вот только сердце у младшего бьется куда быстрее, ощущая рядом с собой сердцебиение любимого человека. — Хей, Гукки, расскажи мне немного о себе, — внезапно говорит Тэхен, упираясь взглядом куда-то за окно. — Ам… Ну, мне двадцать два года, нигде не учусь… — Нет, я не об этом, — Тэ поворачивает голову к Чонгуку и замирает с внезапно серьезным выражением лица. Чонгук громко сглатывает. — Расскажи о другом себе… О Чимине, о Джиене, об отношениях с родителями. Я хочу знать все.       Глаза Чонгука округляются до пугающих размеров, а старший и бровью не ведет. Словно это нормально, вот так в лоб у друга спрашивать о таком: о бывших, о том, как это — быть геем. Чонгук чуть отворачивается смущенно и ведет плечом. — Ам… Я не уверен, что хотел бы об этом говорить. — Почему? — Тебе будет неприятно это слышать, Тэхен-хен, — Чон поворачивает голову обратно на Тэ и смотрит в теплые кофейные глаза, в которых плавным волнами расходится любопытство и недоумение, легкое замешательство и искреннее непонимание. — Никто не любит геев и их рассказы о неразделенной любви. Я понимаю, что мы друзья, и ты приложишь максимум усилий, чтобы не воротить нос от отвращения, но зачем вообще до этого доводить, ведь так?       Чон не хочет выглядеть жалобно, не хочет сейчас ощущать в глазах предательские слезы, которые щипят, силясь вырваться наружу. Он не хотел бы вот так внезапно начать сжимать руку Тэхена в своей, боясь, что он вот-вот выскользнет и уйдет. Но Тэхен лишь мягко улыбается и качает головой. — Мне нужно это знать, Чонгук.       Чонгук, чувствуя плечом плечо друга, сделал глубокий вдох, сжал руки в кулаки и, опустив голову, выдохнул. — Еще в средней школе я был влюблен в Чимина, — Чонгук осекается, чтобы посмотреть на реакцию Тэхена, но тот сидит с невозмутимым лицом. — Мы вместе ходили в школьный клуб по танцам. Как-то сдружились, как-то собщались и были почти не разлей вода. Когда я почувствовал, что-то, что я испытываю к Чимину — совсем не то, что должен испытывать друг к другу, я испугался. Я стал реже ходить с ним одной дорогой после школы, стал реже с ним обедать. Но Чимин всегда был добрым парнем… — Чонгук закусил губу, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Он был внимательным ко мне. Даже излишне… Как-то после репетиции он подошел ко мне и в лоб спросил, что со мной. Почему я стал реже с ним гулять и проводить свободное время. Я тогда отшутился как-то, но Чимин был непреклонен. Еще неделю он ходил за мной с вопросом: что случилось? Спустя пару недель я сдался и сказал, что он мне нравится.       Чонгук на какое-то время замолчал, позволяя Тэхену переварить информацию. — А еще спустя пару дней Чимин предложил мне встречаться… — на этой фразе Тэхен резко обернулся к Чонгуку. — Он сам предложил тебе встречаться, а потом же сам еще и дал заднюю?! — Чонгук испуганными глазами посмотрел на Тэхена. Ким, осознав, что именно он сказал, постарался спрятать взгляд, но было поздно. — Так ты все знаешь? — грустно спросил он, заглядывая под опущенную челку. — Хосок-хен?       Тэ согласно кивнул и сказал совсем тихо себе под нос: «Извини». — Нет, ничего страшного, — почему-то от осознания того, что, даже зная историю с Чимином, Тэхен от него не отвернулся, становилось так спокойно на душе, так свободно, словно сердце избавилось от многотонного груза. Дышать в раз стало легче. — Это была до смешного глупая ситуация, правда, — Чонгук хмыкнул и положил голову на плечо Кима. Не глядя. — Юношеская влюбленность не может быть глупой, — дыхание старшего легко трогало черные волосы на макушке младшего. — Говоришь так, словно ты сам старик, хен. — Но ведь я старше! — Тэхен широко улыбнулся и заглянул в умиротворенное лицо Чонгука. — И это чистая правда. Я даже завидую тебе. — Почему? — от такой близости и откровенности сердце Чона пропускало один удар за другим. — Моя мама заболела, когда я был подростком. Я как-то совсем упустил то время, когда нужно было влюбляться. Безответно или взаимно, беспамятства или просто дарить свою любовь. Я упустил это прекрасное время, а когда осознал, что именно упустил, то стоял уже в кофейне Сокджин-хена, — Тэхен негромко хмыкнул и провел широкой ладонью по густым волосам. — Ты счастливчик, Гукки, если смог испытать это яркое чувство. — Да уж… Счастливчик, — Чонгук нехотя оторвался от плеча старшего и поправил взлохмаченные волосы. — Такой счастливчик, что теперь живу фактически без родителей. Они отказались от меня, хен. А я отказался от любви…       Чонгук не хотел улыбаться так вымученно, но искаженная болью воспоминаний улыбка сама ползла на лицо. Тэхен большим пальцем смахнул скупую слезу с уголка глаза и мягко улыбнулся. — Расскажи мне, Гукки… Flashback — Эй, ты как?       Чонгук открыл глаза и все, что он увидел — это белый потолок. Когда он попытался приподняться, резкая боль ударила по затылку. — Эй-эй, лежи! — крепкие руки тут же ухватились за плечи и надавили, возвращая Чонгука в горизонтальное положение. — Где я? — во рту явно чувствовался солоноватый привкус крови. Чон поднес палец к губе, легко касаясь ноющей ранки. — В медпункте.       Рядом с его кроватью сидел молодой и совершенно незнакомый парень. И почему-то не в школьной форме. — А… Вы кто? — морщась от боли в голове, спросил Чонгук. — Я Квон Джиен, лаборант в вашем медкабинете. Врачом меня нельзя назвать, — парень смущенно посмеялся в кулак. — Но я учусь в медицинском техникуме и когда-нибудь стану медбратом. Тут прохожу практику.       Голос Джиена приятно успокаивал, казалось, что даже немного избавляет от головной боли.

***

— Твои волосы слишком яркие, — смеется Чон, ероша ярко-красную копну волос. Джиен одаривает яркой улыбкой и выскальзывает из-под руки младшего. — Нормально! — он закидывает сумку на плечо. — Когда мне еще экспериментировать с этим делом? — Ну уж явно не в школе, — морщится беззлобно Чонгук, догоняя Джиена.       Они ходят одной дорогой до школы от метро и возвращаются тоже. Джиен взял себе за правило сопровождать младшего, оберегая того от школьных хулиганов. За месяц они сдружились, пожалуй, сильнее чем следовало. Чонгук понимал, но признаваться себе в этом никак не хотел. — До встречи после уроков? — Чонгук подошел ближе, нежно хватаясь за полосатый галстук медбрата. — До встречи, — Джиен нежно обхватил Чонгука за талию и приблизился, обдавая кожу едва уловимым дыханием.       Чон чувствует на губах нежный привкус клубничного бальзама для губ и хитро улыбается в поцелуй. — Ах ты… — беззлобно огрызается Джиен, когда Чонгук слегка прикусывает нижнюю губу. — Когда ты лежал на моих коленях в мужском туалете, ты не казался таким борзым.       Чон лишь показывает красивый язык старшему и скрывается за поворотом, покидая школьный двор.

***

      Выступая со школьной сцены, Чонгук ловит взглядом одни лишь глаза — темные, блестящие, немного с хитринкой. Джиен широко улыбается и показывает «класс» двумя руками. В сердце переливается волна из нежности и восторга.       Выпускной — самое желанное время для любого старшеклассника. Пора, когда закончены экзамены, сданы вступительные, все определено с будущим университетом, а впереди только летние каникулы.       Этих каникул Чонгук ждал очень сильно; Джиен оказался непозволительно приличным человеком. Человеком чести, если так еще выражаются. За все время, что они встречались, Джиен ни разу не прикоснулся к Чонгуку, объясняя все банально просто: — Ты ещё малыш, Гукки, — он убирает челку с глаз, а младший ведет щекой за теплой и нежной рукой. — Если я сейчас что-то сделаю, а ты потом будешь жалеть, я не прощу себе этого.       Он твердил одно и то же на протяжении всех школьных дней. Чонгук и обижался, и соблазнял, и был самим собой, просто уговаривая и уламывая старшего.       Но даже без этого их вечера были наполнены заботой и легким счастьем, за которое Чонгук был благодарен всевышним. Он благодарил всех богов за Джиена, небесные силы, за то что послали его; он пытался справиться с элементарным чувством — чувством страха, что Квон уйдет, просто опомнится и оставит глупого школьника, посмеиваясь в кулак.       И вот теперь он стоит на сцене, принимает аттестат из рук директора школы и… пошло облизывается, подмигивая старшему, когда директор отходит к следующему в шеренге ученику.       Первый раз случается в комнате общежития Джиена. Он именно такой, каким Чонгук себе его представлял: с болью, со слезами, скомканными простынями. А еще с нежностью, восторгом, словами о любви и обещаниями быть рядом всегда.

***

— Ну что, ты надумал? — Джиен громко хрустит яблоком, наблюдая за переодевающимся Чонгуком.       Подтянутое тело, рельефные мышцы и неотразимая улыбка. Квон готов был влюбляться в своего тонсена раз за разом все сильнее и сильнее. Если бы его спросили, что он любит в Чонгуке больше всего, то он наверняка бы сошел с ума, потому что думать о Чонгуке очень сложно. А думать обо всех его красивых и положительных сторонах еще и вредно для здоровья.       Чонгук хитро улыбается, собирая взмокшие волосы со лба пятерней. — А что, так не терпится рассказать моим родителям о нас?       Джиен надкусывает яблоко и выпрямляется, нависая горой над младшим. — Не терпится… — яркий запах спелого яблока ударяет Чонгуку в нос, и он тянется за ароматом. — Потому что тогда-то ты мне наконец разрешишь целовать себя на людях.       Чон осекается, когда в раздевалку заходит другой участник кавер-группы. Младший смущенно опускает голову и резко закрывает спортивную сумку. Джиен довольно хмыкает, ведь смущать Чонгука он готов вечно.       Сколько бы младший из себя не строил жгучего мачо и мускулистого бэдбоя, он все эти годы оставался простым парнем, который все еще смущается своей ориентации. Он закончил школу лишь благодаря Джиену, потому что тот поддерживал его, лечил от ссадин и синяков, от оскорблений и угроз.       Даже в университете он не чувствовал себя свободным; он всегда дергался, стоило кому-то произнести «то-самое-слово». Он озирался по сторонам на улице, когда Джиен касался его пальцев своими. Он хотел любить, хотел быть любимым, хотел быть свободным, но был слишком запуган.

***

— Они опомнятся, — тихо шепчет Джиен, успокаивая рыдающего раненым зверем Чонгука. — Они простят тебя и примут таким, какой ты есть дай им время… — Нет, — сбито отвечает младший. — Они закрыли дверь. Н-навсегда!       В ту ночь Чонгук выплакал все слезы, что скопились в нем за долгие годы, он надрывал горло, терзая самыми страшными и громкими всхлипами, какие только могли слышать стены старенькой квартирки.       Джиен был рядом, он успокаивающе поглаживал по голове, привнося в сердце младшего умиротворение и спокойствие. И, казалось бы, они наверняка смогут пережить любое испытание, подкинутое злодейкой судьбой. Любое, ведь даже непринятие родителей они смогли перебороть.

***

— Что? — не веря своим ушам, переспрашивает Чонгук, сжимая руку партнера в своих. — Лейкемия, — повторяет пожилой врач. — На ранней стадии. В настоящий момент содержание бластных клеток в костном мозге составляет сорок один процент. Это говорит о развернутой фазе болезни, но все не так плохо…       Дальше Чонгук не слышит. Белый шум с примесью бормотания врача и каких-то отдельных фраз Джиена. Он встревоженно смотрит на младшего, гладит по руке, сжимает ответно ладонь; старшего трясет примерно так же сильно, как и самого Чона. Лейкемия — болезнь маленьких детей и людей, подверженных радиационному облучению; ведущих неправильный образ жизни — нездоровый, так почему же Чонгук?       Почему на его долю выпала болезнь, которая поражает клетки костного мозга; которая способна за несколько лет превратить кровь в вишневый сок, забрать жизнь? Почему именно у него, когда он так молод, когда он только начинает чувствовать вкус жизни, познавать то самое необыкновенное чувство, которое дарит ему Джиен? Почему?! Почему, черт возьми?!       На слезы сил не хватает. Квон старается вывести друга на разговор, но тот лишь сильнее запирается в себе, не желая говорить о болезни. — Гукки, — кричит Джиен из коридора. — Я на работу, буду поздно. Не забудь принять лекарства.       Чон сильнее топит лицо в подушке. Джиен уходит на работу; он снова неотразим, снова с идеальной прической — зачесанными со лба волосами и аккуратно уложенными гелем. Он одет с иголочки: узкие джинсы и рубашка в полоску, заправленная под кожаный ремень, все это выделяет его точеную фигуру. А что Чонгук? Он теряет свою. Гибкость, пластичность — это то, что теперь не про него. Танцы — не про него. Красивое тело — не про него.       Он ничего не ест, пьет лишь воду иногда, на улицу выходит только с Хосоком до больницы и обратно. С Джиеном на процедуры он не ходит.       Он отталкивает парня все сильнее и сильнее, осознавая то, как мало ему осталось. Невыносимо больно смотреть в эти глаза, наполненные нежностью и любовью, тоской и сожалением. Квон готов отдавать всего себя больному мальчику, но мальчик не готов принимать, ведь отпускать будет так больно. Так больно будет говорить прощай, когда агония поглотит его тело и разум, когда боль не позволит мыслить здраво, не позволит быть рядом.       Отталкивая от себя Джиена, Чонгук расставался с тем прежним Чонгуком: веселым, сильным, уверенным в себе. Но охотно принимал в объятия зажатого, напуганного и измученного обществом Чона, чье сердце в очередной раз разбито. И, пожалуй, в этот раз обходится все без метафор. Flashback end — Мы расстались без ругани, — Чонгук вертит в руках фантик от шоколадки. — Я просто измотал его своим молчанием и безразличием к происходящему. Он пытался, честно. Он старался помочь мне, но учеба в медицинском и работа медбратом забирала у него слишком много времени и сил. Я просто не хотел стоять у него на пути и становиться обузой… Ведь изначально я таковым и являлся. Все началось с банальной жалости, но каким-то образом переросло во что-то большее, — Чонгук чувствует, как предательская слеза скатывается по щеке. — Он будет хорошим врачом. Он сможет подарить всю свою любовь и заботу тем людям, которые этого действительно заслуживают… — Гукки…       Тэхен обнимает младшего за плечо и укладывает его голову себе на грудь. И Чонгук готов поклясться, что он отчетливо слышит стук сердце старшего, ведь оно стучит безудержно громко, заходится в бешеном ритме; его дыхание сбивчивое, он то и дело замирает перед тем как сделать очередной вдох. Чон мелко улыбается и прикрывает глаза, расслабляясь в нежных объятиях друга.       Чону снится какой-то приятный светлый сон, в котором он танцует в огромном поле. Желтые лепестки цветов кружат в воздухе, подхватывая ритм юноши, следуя за его движениями. Ласковые и нежные они обнимают его руки, льнут к лицу, целуют мягкие губы беззастенчиво. Он улыбается, подставляя лицо свежему полевому ветру, ластится под бархатными объятиями природы. Теплое дуновение прямо за ухом вынуждает повернуться — пустота. Снова это приятное чувство, и Чонгук ведет головой в его сторону. И снова пустота. Чонгук вертит головой в поисках кого-то, кто так бессовестно подшучивает над ним, мешает репетировать. Кто так же безумно приятно пахнет, как и полевые цветы с примесью свежего ветра.       Он снова вертит головой и натыкается на горящие глаза цвета горячей карамели. — Просыпайся.       Чонгук открывает глаза и видит над собой лицо улыбающегося Тэхена. Его рука поглаживает голову, зачесывая челку со лба, наверняка, превращая прическу в птичье гнездо. — Просыпайся, мы почти приехали.       Младший беззаботно потягивается, лежа на коленях старшего и широко улыбается, ведь рядом с другом можно. Рядом с другом — не страшно, и пусть этот друг — целая вселенная, целый мир, один красивый сон, проснуться от которого сродни наказанию. Пусть этот друг, почти что брат; пусть этот друг, почти что смысл жизни. Пусть. Ведь Чонгук по-настоящему счастлив. Поэтому, пусть.