Сто двадцать один день

      Чонгук поднимает лицо к солнцу и щурится, нежась под его теплыми лучами. Прошло две с половиной недели как он не виделся с Тэхеном. Кажется, что это такой пустяк, но в душе, словно целую вечность вырвали из временного промежутка. Словно, вот была линия жизни — и вот ее не стало.       Когда он так успел в него влюбиться? С первого взгляда? С первой кружки кофе? С первой сладости, что он принес ему, даря, не прося ничего взамен, свою лучезарную улыбку.       А быть может, любовь зародилась после тех неловких касаний плечом плеча, когда старший подсказывал, как правильно рисовать? Или же это случилось в какой-то другой момент, который, как и десятки других, навсегда останутся в памяти Чонгука.       Чон не раз себе говорил, что влюбляться в людей вот так, как делает это он — мучение и издевательство над самим собой, но сердце… Оно упорно отказывается слушаться, впуская в себя нового человека. За всю жизнь там побывало только двое. «За всю жизнь», — горько хмыкает про себя Чонгук.       За каких-то несчастных двадцать два года Чонгук по-настоящему любил лишь дважды. И, пожалуй, второй раз станет для него последним, потому что Ким Тэхена нельзя разлюбить, нельзя кем-то заменить. Даже если Чонгук очень сильно захочет, он не сможет вытеснить из своей головы и души это чувство, которое заставляет его улыбаться, как дурачка, при виде хена. Которое заставляет сердце заходиться загнанной ланью, дышать сбивчиво, словно в легких не остается воздуха. Забывать обо всем на свете, только ощутив где-то поблизости присутствие Тэхена. — Разрешишь присесть? — рядом доносится звон цепей. Хосок садится на качели, тут же отталкиваясь ногами. — Ты уже, хен, — приподнимает бровь Чонгук, но тут же начинает раскачиваться. — Как ты себя чувствуешь? — рыжие волосы брата развеваются на ветру, создавая поистине беззаботный образ. Чонгук невольно тянет широкую улыбку и, смахивая челку со лба, отвечает. — Лучше. Доктор говорит, что кровяные тельца́ приходят в норму. А еще это очень похоже на надвигающуюся ремиссию, поэтому совсем скоро меня уже отправят домой.       Хосок резко тормозит ногами по песчаной земле и смотрит широко раскрытыми глазами на брата. Чонгук отталкивается, все так же беззаботно раскачиваясь на качелях. — Что ты сказал? — хрипло спросил Хосок. — М? Скоро домой отправят, — младший смотрит на брата и даже бровью не ведет, когда у того сердце из груди готово выпрыгнуть и джангу отплясывать. — Нет, — он хватается за цепь и силой останавливает качель. — Перед этим. — Ах… это, — младший хитро улыбается, едва сдерживая крики восхищения. — Похоже, что ремиссии быть, но это… ох, хен! Хосок обнял брата за талию и тут же закружил в воздухе. Так, как они когда-то делали в детстве, когда Чонгук был еще малышом, а весил — как пушинка. Сейчас Чонгук уже взрослый парень, но для Хосока он навсегда останется младшим братишкой, которого он готов носить на руках, которого он готов защищать и тот, кому он желает безмерного счастья. — Хен, отпусти, — смеется Чонгук и легонько похлопывает брата по плечам. — Я тяжелый. — А вот и нет! Пушинка, Гукки!       Они заливисто смеются и впервые за долгое время искренне радуются палящему солнцу. Со стороны доносится неловкий кашель. Оба брата оборачиваются на звук, и Хосок пропускает воздух через зубы, виновато отворачиваясь. — Пардон, — неловко смеется он, — совсем забыл.       Чонгук смотрит с полным непониманием сначала на брата, а затем на Тэхена, который стеснительно жался в теньке небольшого дерева. — Я не один, Гукки, — Хосок ставит брата на ноги и поправляет его смятую больничную рубашку. — Привет, Гукки, — Тэхен мягко улыбается, и Чонгук чувствует, как земля уходит из под ног. Он падает куда-то, вероятно, в саму преисподнюю, где черти с вилами его ждут. Они смеются, громко хохочут и кричат: «Вот и настал твой конец, дружочек. Сердце твое, душу и все, что к ним прилагается, мы сейчас же заберем». И Чонгук отдаст им все, отдаст все самое последнее, что у него есть, лишь бы вечность смотреть на это лицо, обрамленное аккуратной челкой, в эти глаза, что поглядывают с теплотой и нежностью из-под пушистых ресниц. Чтобы слышать этот бархатистый низкий голос, это «Гукки» всю жизнь. Даже если он будет мертв, он будет помнить, потому что Тэхен где-то глубже, чем вся его сущность; он забрался так глубоко, что даже если Чонгук перестанет дышать, то последнее, что промелькнет перед его глазами — это Тэхен. Тэхен. Тэхен.       В глазах предательски щиплет. Чонгук пытается утереть предательские слезы рукавом рубашки, но оказывается зажатым в крепких тэхеновых руках. Он знает, что это — он. Чон не видит, он чувствует. Приятный запах шампуня и легкого одеколона, нежные руки и длинные пальцы, громкое сердцебиение и горячее дыхание почти над самым ухом. — Привет, Гукки, — повторяет дрожащим голосом Тэхен. Чонгук правда пытается ему ответить, но в горле пересохло, а язык прилип к небу.       Младший стискивает рукав рубашки и сильнее прижимается, утыкаясь лицом в плечо. Крепкое, такое почти родное. — Здравствуй, хен, — сквозь слезы, пачкая рубашку на плече, хрипит Чонгук. Тэхен поглаживает спутанные волосы на затылке и легко посмеивается. И пусть. Пусть Тэхен посмеивается, пусть улыбается, главное, чтобы рядом.

***

— Так значит, скоро выписываешься? — спрашивает Тэхен, когда они возвращаются в больничный корпус. — Угу, — с улыбкой кивает Чонгук. — Это здорово, — Тэхен заводит руки за спину и сцепляет пальцы в замок. Он шагает размеренно рядом с Чонгуком, и от этого младшему становится невообразимо хорошо.       Идти вот просто так по узкой тропинке плечом к плечу, слышать, как под ногами хрустит гравий, греться под лучами солнца и слушать пение птиц. Чонгук глупо улыбается своим мыслям и думает лишь о том, что этот момент он хотел бы запечатлеть. Хотелось бы вот так остаться с хеном навсегда. И пусть в больничной пижаме, пусть в закрытом пространстве, пусть среди таких же, как он. Пусть… Он готов запереть себя и Тэхена где-нибудь, где их никто и никогда не найдет, где он сможет признаться в своих чувствах, а затем не испытывать от этого стыда или страха от того, что общество клеймит его и закидает камнями. — Знаешь, — говорит тихо Чонгук. — Я почему-то только сейчас понял, что хочу запомнить этот мир таким, какой он есть сейчас: светлый, яркий, нежный и неповторимый. Почему-то мне кажется, что счастливее я уже просто не смогу быть. Хочу помнить, хочу раз за разом возвращаться к этим минутам. Хочу, чтобы и другие смогли запомнить меня...       Тэхен удивленно смотрит на младшего, а тот лишь смущенно отворачивается. — Ты узнал обо мне правду, узнал какой я неправильный по своей природе, но… не отказался, — Чонгук поворачивается и смотрит на друга, поднявшись на ступеньку перед входом в корпус. — Я счастлив, Тэхен-хен. Я так счастлив, что даже кажется, что уже мертв.       Чонгук тянет белоснежную улыбку, а Ким замирает, на мгновение теряясь. Он безмолвно открывает и закрывает рот, а потом, смущенно улыбнувшись, отворачивается. «Мило», — думает Чонгук. — Знаешь, я не из тех, кто судит людей за то, что они сами выбирают кого любить. Ведь сердцу не прикажешь, да?       Слова старшего звучат так нежно и так тепло, что, если бы Чонгук мог, он непременно бросился бы ему на шею, начал целовать. Он непременно коснулся бы губами этой маленькой родинки на кончике носа, он забрался бы пальцами в эти густые и шелковистые волосы, начал бы шептать все самые нежные слова, какие мог бы вспомнить. Если бы только мог… Но он и без того получил слишком много — Тэхен не отвернулся, оставаясь ему верным другом. — Да, — согласно кивает Чонгук. — Тогда я встречу тебя в день выписки, хорошо? — Тэхен берет в свою ладонь исхудавшую чонгукову руку, и младший старается не дышать, иначе он всенепременно расплачется. — Мы пойдем с тобой гулять, чтобы запомнить эти прекрасные светлые дни.       Чон лишь смотрит на старшего, еле сдерживая слезы, что предательски скапливаются в уголках глаз. Тэхен прощается, обняв младшего перед уходом, еще раз пообещав, что придет за ним. И Чонгук верит, ждет. Он поторапливает эти несколько дней в больнице, что тянулись болезненно долго.       Перед выпиской врач заглядывает к Чонгуку в палату и, присев на краешек кровати, с грустной улыбкой протягивает амбулаторный листок. — Что-то не так? — обеспокоенно спрашивает Чонгук, застегивая молнию на спортивной сумке. — Мне жаль, Чонгук, что не вышло… — голос пожилого мужчины звучит до того печально, что Чон, сам от себя не ожидая, обнимает его за шею. — Спасибо вам, доктор Пак. Даже если ремиссия не наступила, это вовсе не значит, что у меня нет шансов, ведь так?       Мужчина смотрит на улыбающегося Чонгука и не верит, что всего неделю назад он был словно живой труп: бледный, плакал ночами, скрипел зубами во сне. Он смотрит и улыбается в ответ. — Все так, — говорит врач. — Главное — не забывай пить лекарства. Капельница больше не нужна, поэтому синяки скоро сойдут на нет.       Врач понимающе кивнул на длинные рукава серой футболки. — Спасибо, — Чонгук низко поклонился доктору, держа сумку в руках. Врач лишь мягко улыбнулся и, взъерошив волосы на голове парня, пожелал ему удачи. — Береги себя, Чонгук. Помни, что обследование, даже если ты очень хорошо себя чувствуешь, необходимая часть твоей жизни. Твой иммунитет все так же слаб, поэтому не забывай об этом.       Чонгук даже если бы очень хотел, все равно бы не смог. Этот год, что он постоянно крутится в больницах, стал для него каким-то невероятным жизненным уроком.       Нельзя забывать про здоровье, нельзя забывать о том, что ты делаешь, нельзя забывать о лекарствах. Нельзя забывать о том, что ты говоришь и делаешь людям. Нельзя забывать о людях, ведь они о тебе будут помнить. Что бы ты ни сделал, что бы ты ни сказал, твой след навсегда останется в их памяти. Возможно, сотрется со временем, но смерть с радостью освежит воспоминания.       Когда Чонгук выходит на улицу, то первым, кого он видит, это Тэхен. Все такой же яркий, такой же невероятно нежный и неповторимый. В брюках и белой рубашке, со смешным беретом на голове и больших солнечных очках. Как ему удается быть таким ярким во всем? В словах, в действиях, в нарядах? Он словно рожден был, чтобы украсить этот чертов мир собой. И какого хрена Чонгук не встретил его раньше? Почему он столько лет жил в неведении и обманчивых чувствах? — Ну что, — подмигивает Тэхен, приспуская очки на кончик носа. — Вперед за воспоминаниями?       Автобус, пробивающиеся сквозь окна лучи солнца, широкая фирменная улыбка Тэхена, негромкий гул пассажиров в салоне; почему, такие, казалось бы, обыденные вещи, стоят Чонгуку десятка сдержанных восторженных возгласов? Он верещит внутри себя, он смеется, восхищается всем тем, что сейчас происходит вокруг него. Он чувствует себя глупым влюбленным подростком, который видит перед собой только одного единственного человека. И он, тот самый Ким Тэхен, стоит напротив, крепко обнимая поручень, силясь не упасть, когда автобус резко тормозит.       Пробираясь к небольшому пруду сквозь густые кусты розы, Чонгук неотрывно следит за спиной старшего, который изредка оглядывается назад и подмигивает. Младшему ничего не остается, как только влюбляться в него снова и снова.       Он давно сдался, давно принял тот факт, что его чувства к Тэхену далеко не дружеские. Если прямо сейчас Тэхен скажет ему, чтобы тот с разбегу прыгнул с этого моста, то он, не задумываясь, сиганет в неглубокое озеро. Сломанная шея, перебитые кости станут доказательством его неосязаемой любви.       Тэхен подводит Чонгука ближе к перилам и заставляет посмотреть вглубь сада, где далеко-далеко за голубым озером простираются небольшие деревья яблони и вишни. — Красиво, — цепляясь за перила и подаваясь чуть вперед, вздыхает Чонгук. Перед его лицом внезапно возникает небольшая коробочка. — Что это?       Чон резко поворачивается лицом к старшему, а тот лыбится как безумный. Светится весь от счастья, пританцовывает от нетерпения, подсовывая младшему небольшую квадратную коробочку с коричневой лентой. — Открой! — Тэхен буквально пихает Чонгуку в руки подарок. Младший, не сводя взгляда с Тэхена, медленно тянет за край ленты, распуская бантик. Разворачивая подарок, Чонгук задерживает дыхание, ведь это — первый в его жизни подарок от Тэхена. Первый и самый важный на свете. Странное чувство так приятно греет внутри. Чон и не думал, что существует что-то еще, что сильнее влюбленности, сильнее, спирающего воздух в легких, чувства привязанности.       Чонгук разрывает бумажную обертку и широко раскрывает глаза, всматриваясь в содержимое коробочки. — Это… — он, не веря своим глазам, смотрит на старшего. — Угу, — кивает согласно тот. — Скорее, включай! Я зарядил его уже, вставил карточку памяти и все дела. Он, конечно, немного попользованный, — Тэхен виновато чешет затылок, взъерошивая волосы. — Но, думаю, для начала вполне неплохо.       Чонгук вертит в руках небольшой фотоаппарат и шмыгает носом. — С-спасибо, хен… — он вытирает нос рукавом футболки и чувствует, как Тэ выхватывает камеру из рук. *Щелк* — А? — Чон поднимает на старшего взгляд, а тот, вперился в него объективом. — Поздравляю с выпиской! *Щелк* — Перестань, хен, — Чонгук начинает смеяться, потому что все это как-то нереально. Словно сон, что стоит еще раз прозвучать этому звуку, и он проснется. — А еще поздравляю с месяцем нашего знакомства! *Щелк*       Чонгук тянется к камере, а Тэхен поднимает руку с ней вверх, заставляя младшего тянуться и прыгать. Сердце младшего пропускает удар, когда он случайно утыкается носом в его и задерживает ненадолго взгляд на глубоких кофейных глазах. Блестящих, таких неповторимых и любимых. Чонгук не моргает и не дышит, он прямо сейчас запоминает этот момент.       Камера незаметно скользит в его руку, и Чонгук, лишь на необходимое для камеры расстояние, отстраняется, сохраняя единственно важное воспоминание. *Щелк*