Сто двадцать один день

      Чуть приглушенный звук клика по мышке, мерное жужжание старенького ноутбука, бьющее сквозь плотные шторы июльское солнце и вечно счастливый Чонгук. Чон отхлебывает шумно чай из керамической кружки и не сводит глаз с младшего. Тот с глупой улыбкой на лице перебирает фотографии, что-то чиркает в блокноте, а потом снова широко улыбается, сверкая своими кроличьими зубками.       Таким он пришел домой вчера вечером, с этой идиотской улыбкой он пребывал всю ночь и вот уже обеденное время, а его хоть на елку вешай — светится похлеще новогодней лампочки, сияет весь. Но молчит.       Когда Хосок перед сном, уткнувшись в шею младшего, тихо поинтересовался, отчего сердце Чонгука так заходится, тот лишь сильнее притянул к себе мягкую игрушку-зайчика и быстро-быстро замотал головой. — Гукки-я, — тянет Хосок, поудобнее устраиваясь на сложенном диване и укладывая подбородок на мягкую спинку. — А чего ты там такое веселое делаешь?       Младший, не отводя взгляд с экрана ноутбука, медленно повернул голову в сторону старшего и коротко бросил: — Разбираю фотографии. — Что за фотографии? — Мои и Тэхен-хена с поездки, — на этой фразе Чонгук неприлично счастливо улыбается и делает новую пометку в блокноте. — А чего счастливый такой?       Чонгук наконец дарит взгляд брату и мелко щурится, отчего еще сильнее становится похож на зайчишку. Но так ничего и не отвечает, резко переводя взгляд на лежащий неподалеку телефон. Он наскоро читает сообщение и, вскочив с места, бежит к шкафу. — Хен, — почти полностью нырнув в комод, позвал Чонгук. — А у тебя есть какая-нибудь красивая рубашка?       Хосок выгибает в удивлении бровь. — Что? Рубашка? — Ну да, рубашка, — младший поворачивается и смотрит на брата сияющими глазами. — Ам, ну… Кажется, есть что-то такое, — Хосок встает с места и подходит к брату, вытаскивая из небольшой стопки полосатую рубашку из фланели. — Держи. — Черно-белая? — морщится недовольно Чонгук, за что получает укоризненный, вперемешку с удивлением, взгляд брата. — Шучу-шучу, спасибо, хен!       Он целует Хосока и тут же убегает в душ. Хосок недоверчиво провожает взглядом почти подпрыгивающего младшего, а затем бросает взгляд на телефон. Чон волнительно облизывает губы, но все же заглядывает на все еще разблокированный экран. Тэхени-хен: «Жду тебя у станции метро через час. Не забудь прихорошиться, ведь это свидание! Хе-хе, шучу. Ты всегда и во всем выглядишь шикарно. Даже в своих этих кофтах. Но это не повод одну из них надевать»…       Экран телефона меркнет. Хосок чуть хмурится и оборачивается на шум воды из ванной. Видеть Чонгука радостным, безусловно, услада для глаз старшего, но пережить еще одно расставание Чонгука он точно не сможет. Он чешет нервно затылок, ероша яркие рыжие волосы. «Чтоб тебя, Тэхен…»

***

      Чонгук забыл уже, что это такое — быть настолько счастливым. Ему, пожалуй, даже стыдно немного оттого, что вокруг столько загруженных людей, столько проблем и несчастья, столько серого цвета, а он счастливый. До безобразия счастливый и влюбленный. Разве так можно?       Еще совсем недавно Чонгук хотел в себе эти чувства задушить, закопать поглубже, чтобы, не приведи господь, Тэхен не узнал о том, какой Чонгук на самом деле. Он всегда считал себя чем-то вроде брака, поломки системы, неудачного эксперимента природы. Она наделила его добрым и большим сердцем, харизмой и умом, отличными физическими способностями и талантом к танцам. Но в довесок ко всему этому наградила тем, что люди считают уродством. Любить кого-то, кто твоего пола, кого-то, кто телом физически похож на тебя. Но разве это так важно?       Мы влюбляемся в тех, кто открывает нам душу, делится своими сокровенными мечтами и фантазиями. Мы отдаем всех себя тем самым людям, которые принимают тебя всего без остатка, каким бы «уродливым» ты ни был. Мы хотим дарить любовь в ответ, ведь этой нежности и ласки в нас так много, безгранично много; в этой неге можно утонуть, нырнув лишь однажды. И Чонгук утонул. Окончательно и бесповоротно погиб, когда впервые посмотрел в глаза цвета горячего шоколада.       Он так долго сжимал в себе это чувство, что сейчас, когда видит Тэхена, стоящего возле фонарного столба в этом милом белом берете и в голубой рубашке, готов закричать на всю улицу. «Я люблю тебя!» — кричит его внутренний голос. «Я очень сильно люблю тебя», — шепчет он себе под нос, зависая на фигуре старшего. А когда тот, словно услышав его, поворачивает голову в сторону метро и широко улыбается своей фирменной улыбкой, он улыбается ему в ответ.       Чонгук любит эту улыбку, он любит глаза, что сейчас скрыты за стеклами коричневых солнцезащитных очков. Младший до писка любит чуть низкий голос Тэхена; то, как он нежно произносит это его «Гукки-я», вытаскивая из своих мыслей младшего заставляет сердце биться так сильно, что приходится смущенно прикрывать грудь. А вдруг кто-то услышит? Вдруг кто-то еще узнает, что Чонгук влюблен? До беспамятства, до розовых пятен в глазах влюблен. — Гукки, — произносит прямо где-то над ухом Тэхен, когда они подходят к очередному магазину. Чонгук, незаметно даже для себя, остановился у витрины и нечитаемым взглядом смотрит в отражение. Еле заметное, почти неразличимое, но отражение их двоих.       Он — высокий, безгранично красивый в черных брюках и в широкой рубашке. Изящный, словно модель; красивый, словно произведение искусства. И рядом Чонгук — чуть осунувшийся, со слегка впалыми щеками и бледный. Его волосы красиво уложены, а рубашка выглажена настолько, что и складочки не видно, но одно остается неизменным — болезненная худоба. То, что ему всегда будет напоминать об одном… — Ты чего завис? — Тэхен кладет подбородок на плечо младшего и тоже смотрит в отражение. — На себя красивого любуешься?       Младший мотает головой. — На тебя, — тихо, отвечает Чонгук. Он чуть отводит глаза, когда Тэхен переводит взгляд на него.       Тэхен теперь смотрит чуть иначе, ярче. В его глазах плещется горячий обжигающий шоколад. Его ни в коем случае нельзя пить — обожжет, заставит страдать и мучиться от полученных ран. Но Чонгук смотрит, он трусливо заглядывает на самое их дно и обжигается. Он чувствует, как горячий напиток медленно покрывает его всего, проникает, обволакивает. Он сладкий, и Чонгук почти чувствует его на вкус, когда Тэхен упирается носом в его и широко улыбается. — Ты тоже очень красивый, Гукки-я, — низким баритоном произносит Тэхен, а у Чонгука россыпь из мурашек на всю спину и один пропущенный удар сердца.       Они вместе гуляют по магазинам, заглядывают в те, чьи бренды стоят столько, сколько им за всю жизнь не заработать. Просто чтобы померить, чтобы посмотреть.       Тэхен приносит в примерочную одну рубашку за другой, одни брюки за другими. Он придирчиво всматривается в образ, а затем, словно капризный модельер, просит унести экземпляры, быстро жестикулируя и отправляя продавщицу за другим цветом джемпера. Когда она уходит, он шкодливо посмеивается и подходит к Чонгуку, поправляя лацканы пиджака. — Вообще, я ищу хотя бы одну вещь, которая тебе бы не подошла, — он тянет широкую улыбку и, украдкой обернувшись по сторонам, чмокает младшего в нос. Чонгук растерянно смотрит на старшего, на то, как он сверкает своим языком и поддразнивая удаляется от примерочной.       Быть таким счастливым Чонгук боится. Просто потому что у него не бывает все так хорошо и замечательно. Всегда, где-то под слоем мягкой воздушной пеной взбитых сливок скрывается кисленькое киви. Оно такое маленькое и внезапное, что когда попадает на язык, ты непроизвольно морщишься, щуришься, а открыв глаза, понимаешь, что пенка из сливок давно осела, оставив после себя лишь гору джема из кислого фрукта.       Вот так и сейчас Чонгук морщится, быстро хватает за руку Тэхена. Он цепляется за него, наверно, даже излишне сильно, потому что тот ойкает и оборачивается. Смотрит непонимающе, а затем прослеживает взгляд младшего.       Вот оно — киви Чонгука, один вид которого вызывает у парня дрожь в коленях. Но он чувствует твердую руку Тэхена, ее тепло. Он слышит, как тот ему едва слышно говорит: «Не бойся», и Чонгук не боится. Почти. — Оппа, — разводит руками Чангюн, вставая прямо перед Чонгуком. — Это что у нас тут такое?       Он сверлит взглядом руки Чонгука и Тэхена, что крепко сцеплены в замок. Блондин скалится: — Что, Чон, — он почти выплевывает фамилию, — смог-таки склонить на голубую сторону бедного парнишку?       Чонгук лишь жмется, теснится ближе к хену. — Чего тебе нужно? — низко и грубо спрашивает Ким, на что даже Чонгук вздрагивает и смотрит на старшего. — Ого, — смеется Чангюн. — Голос прям как у мужика. Получается, что не у всех педиков слащавый высокий голосок?       Тэхен снимает очки и устало потирает переносицу. — Чангю-ю-юн, — тянет Тэхен. — Повторю свой вопрос: чего ты хотел?       Чангюн быстро подходит к Тэхену, почти вплотную, и Ким быстро отодвигает Чонгука за свою спину, выпрямляется и смотрит с вызовом. — А нынче пидорасы не боятся так выебываться, да? — он говорит тихо, в лицо Тэ. Но тот и бровью не ведет, лишь чуть опускает подбородок и смотрит исподлобья. — А с каких пор дикое зверье не по клеткам сидит? — ухмыляется Тэхен уголком губ и резко подается куда-то вперед, Чон не успевает ухватиться за старшего и испуганно охает. Чангюн притянул Кима к себе за грудки, заставляя того чуть приподниматься на мыски. — Совсем страх потерял? — шипит тот. — Страх потерял, судя по всему ты, — ухмыляется Тэхен, а затем чмокает парня в кончик носа.       Чангюн быстро отпускает Кима и судорожно трет лицо. — Фу, блять! Ты че творишь? — орет на весь торговый центр. — Ничего, — пожимает плечами Ким, поправляя ворот рубашки. — Кстати, не забудь умыться. — бросает Тэхен через плечо. — Гейство передается воздушно капельным.       Пока Чангюн стоит опешивший и злой до белого пара из ушей, Тэ прыскает в кулак, а затем смачно шлепает Чонгука по попе, сжимая левую ягодицу, и слышит за спиной презрительное фырканье. Чонгук готов сквозь землю провалиться, потому что он снова счастлив.       Его хен заступился за него, его хен не побоялся, его хен только что мягко сжал его попу в своих руках и от этого невероятно стыдно… и хорошо. Чон старается на старшего не смотреть, избегает взгляда, но далеко не отходит, чувствуя плечом нежное тепло рядом. — С-спасибо, — тихо благодарит Чонгук, когда они оказываются на улице. — За что? — удивляется Тэхен. — За то, что заступился за меня, — младший накручивает на палец край рукава. — Ну так ведь это моя прямая обязанность, как твоего парня, разве нет? «Твоего парня. Твоего. Парня. Твоего», — набатом отбивается в мозгу Чонгука, а щеки наливаются алым. Он глупо улыбается и чуть ежится от прохладного вечернего ветерка. Ким нежно прижимает его к своей груди и тяжело выдыхает. — Черт, я как в какой-то сопливой дораме, — он посмеивается легко и прячет лицо в чонгуковых волосах. — Это так смущает, черт…       Чонгук, отстранившись, удивленно смотрит на старшего и видит, как покраснели кончики его ушей, как румянец покрывает его золотую кожу и, кажется, даже шея его горит красным. Он видит такого смущенного хена и игриво подбивает его бедром. — Тогда перестань говорить такие вещи! — смеется Чонгук. — Меня они вообще-то тоже смущают!       Они заливисто смеются, недолго спорят, а потом садятся на один автобус. Они вместе едут в метро, крепко прижимая пакеты с купленными вещами. Чонгук чувствует, как тепло разливается по всему его телу, завладевает им и успокаивает. Когда Тэхен останавливается возле лестницы у его дома, Чонгук разворачивается и на одном вдохе целует старшего в губы. Быстро, сильно, чуть стукаясь о зубы. А потом стремглав уносится по лестнице, выкрикивая: «Пока-а-а, хен!». И он не видит, какой сейчас счастливый Тэхен, как он нежно проводит по губам кончиком пальцев там, где его касались чонгуковы. Он не видит, как неприлично счастлив и Тэхен.

***

      Почти впорхнув в квартиру, Тэхен наспех снимает мокасины и спешит в свою комнату. Нужно скорее зарядить севший телефон и пожелать Чонгуку спокойной ночи. Тэ ощущает, как стая бабочек разлетается внутри, щекочет, выдает невообразимые пируэты, и улыбается им, мягко поглаживая живот.       Он испытывает это чувство впервые. Впервые за все свои двадцать четыре года и не чувствует за все это какого-либо стыда или неловкости. Пусть и впервые, зато насколько же яркие эти эмоции: он готов петь серенады, сочинять стихи и писать Чонгуку каждую минуту, о каждом своем шаге. Ему не стыдно, потому что эти чувства взаимны, потому что эти чувства настолько кристально чисты, что о них впору писать романы, издавать тысячетомниками, чтобы по ним училась молодежь искренности, открытости.       Тэхен проходит мимо кухни и краем глаза улавливает рыжую макушку. Он останавливается и медленно заглядывает в комнату. — Хосок-хен? — Тэхен переводит взгляд на серьезного Сокджина, и под ребром неприятно колет. — П-привет… А вы чего тут сидите в тишине?       Он бросает взгляд на выключенный телевизор, а затем снова смотрит то на одного, то на другого хена. — Привет, Тэхен-а, — тихо здоровается Чон. — Присаживайся, — строго, без намека на какое-либо хорошее начало, говорит Джин и шумно выдвигает из-за стола стул.       Тэ хмурится, но все же присаживается рядом с братом. Сокджина всегда было сложно читать, потому что его доброе, по-детски наивное лицо, никогда не выдавало истинных эмоций. Но сегодня совсем не тот день.       В его глазах тревога. Нет, в его глазах чистый и неприкрытый страх. От этого ощущения в горле резко становится сухо, словно из тела в один момент извлекли всю влагу. — Тэхен-а, — Хосок поднимает на него виноватый взгляд. — Что у вас с Чонгуком произошло?       Тэхен вздергивает вопросительно бровь и, уложив скрепленные в замок руки перед собой, спокойно спрашивает: — Ничего. А с чего вдруг такой интерес? — Тэхен, — непривычно басит Джин. — Говори прямо. Или думаешь я твою пришибленность за эту неделю не заметил? — Хен, с какой целью ты интересуешься? — игнорируя брата, спрашивает у Хосока Тэхен. — С целью, чтобы понять, стоит ли мне начать защищать брата или нет. — От кого защищать? — внутри Тэ внезапно что-то щелкнуло. — От тебя, Тэхен-а, — Хосок прячет лицо в сложенных перед собой руках. — От тебя…