Соленая карамель
24 июня 2019 г., 21:50
Убегать от Тэхена, конечно, не лучшая стратегия, но иначе Сокджин просто не может. Этот ребенок делает то, что причинит ему в будущем невероятную боль. Джин знает. О, да, он знает наверняка, какую боль приносят такие отношения. И пусть лучше младший возненавидит его, чем потом его сердце будет разбито на мелкие кусочки.
Но проблема даже не в том, что в Корее однополые отношения в строгом запрете и общественном порицании. Дело совсем в другом, и Сокджину совсем не хочется называть эту причину вслух.
Присев на небольшой стул во время перерыва, Джин достал из переднего кармана фартука телефон. «Одно входящее сообщение».
Хосок: «Я поговорил с Чонгуком вчера. Я не смог, прости. Я не могу заставить родного брата снова страдать».
Венка на лбу Джина вздулась, а на скулах заиграли желваки. «Не смог?!».
Я: «Ты же понимаешь, что это та история, в которой несчастным останется один? И это не Чонгук».
Ответ приходит незамедлительно, но его содержание ставит жирную точку. Сокджин понимает, что план разрушен. Дальше он должен оберегать младшего сам.
Хосок: «Прости. Я сделаю все, чтобы Чонгук прожил долгую и счастливую жизнь. Я сделаю это любой ценой».
Сокджин озлобленно тсыкает и убирает телефон обратно. Он старается натянуть приветственную улыбку сразу, как только слышит звук колокольчика.
— Добро пожа… — Сокджин не договаривает, увидев в дверях Тэхена и Чонгука, державшихся за руки. Он резко отводит взгляд в сторону и крепко стискивает зубы.
— Привет, хен, — громко, словно гром среди ясного неба, звучит голос брата.
Его любимого младшего брата, который для него всегда был чем-то милым, нежным, ранимым, хрупким. Он всегда умилялся тому, каким же открытым и добродушным он может быть, а его наивность зачастую вызывала у старшего улыбку, нежели желание поиздеваться.
И вот его малыш Тэтэ стоит перед ним: вытянутый, словно струна, брови сведены к переносице, а взгляд — убийственный, словно за свое счастье он готов убивать. Как бы Джину хотелось иметь такую же уверенность лет так пять назад…
Тэхен и Чонгук заходят за барную стойку и, преграждая все пути на отступление, зажимают Джина у кассового аппарата и кофемашины.
— Нам нужно поговорить, — голос Тэхена низкий, бархатный. Сокджин хмыкает на такую дерзость и даже закрывает глаза на неформальное обращение.
— Не о чем здесь разговаривать, — Сокджин скрещивает руки на груди и упирается бедром в край столика с кассой.
— Ошибаешься, хен, — говорит Чонгук. Его голос по сравнению с тэхеновым звучит чуть менее уверенно, но взгляд ни разу не уступает тому, что сейчас плещется в глазах младшего брата.
Темные, горящие, с расширенными зрачками, словно сейчас не день совсем, а глубокая ночь, а он — силящийся разглядеть в ней хоть что-то путник. Тот самый, чьи ориентиры сбиты, а знаки лишь вводят в заблуждение. Но рядом с ним Тэхен — спокойный, уверенный, твердой рукой держит его, не дает оступиться или свернуть не туда.
— Идем, — монотонно, почти в приказной манере, говорит Тэхен, выходя из-за кассы.
Он дождался, когда последний клиент уйдет, и перевернул табличку на двери: «Технический перерыв».
— Этой табличкой в «Сто двадцать» пользуются впервые, — иронично замечает Сокджин, но Тэхену не весело; он медленно подходит к столику и садится рядом с Чонгуком, напротив брата.
Джин нервно облизывает губы и силится держать себя в руках, потому что брат у него один, любовь брата — она незаменима, ее потерять не хочется, но и смотреть потом на то, как младший будет медленно умирать внутри, собирать себя заново по кусочкам — тоже. Он скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула.
— Хен, — чуть помолчав, начинает Тэхен. — Я прошу тебя снова, пожалуйста, разреши нам быть вместе.
— Тэхен, — закатив глаза, начал Джин.
— Я позже сам поговорю с отцом, — на этой фразе Тэхен сжимает сильнее руку Чонгука в своей, этот жест не может ускользнуть от Сокджина, потому что ему демонстрируют. Ему в лицо буквально тычут этим, мол, посмотри, я вот так же крепко буду держать его за руку и завтра, и послезавтра, и всегда.
Ким-старший прикрывает устало глаза и тихо отвечает.
— Ребят, ну вы же понимаете, что все это вот у вас не всерьез. Ну, правда, — он мягко улыбается. — Ну какой ты гей, Тэхен?
Младший открывает рот, но не успевает и слова произнести; Джин продолжает.
— Ты вот сейчас путаешь простую братскую привязанность с чем-то другим. Да, вы сблизились быстро, да, твое горе сыграло роковую роль в этих отношениях. Но пойми, — он чуть клонит голову набок и заглядывает в глаза младшего. — Все это не по-настоящему. Вы запутались, заблудились… все это пройдет.
Сокджин старается дышать медленно, размеренно. Он старается не смотреть в глаза Чонгуку, потому что в них можно утонуть — такие глубокие и проникновенные. Он словно старается забраться к Джину в душу, чтобы прочитать всего, понять, что за его улыбкой скрыто.
— Но ведь у тебя не прошло, хен. Не так ли? — спокойно, словно старший не вылил на них ушат безоговорочных аргументов, которые должны были вывести Тэхена из себя. Джин хмурит брови и переводит взгляд на Чонгука.
Чон пожимает плечами и повторяет за Тэхеном.
— У тебя не прошли эти «спутанные» чувства, да?
Сокджин весь напрягается и выпрямляется, удобнее усаживаясь на стуле. Он вопросительно смотрит на младших.
— Я был у Намджун-хена, хен, — с улыбкой говорит Тэ. В его голосе нет ни грамма язвительности или усмешки, только теплота и понимание. — Он сожалеет, хен. Он помнит все, до единой буквы, что сказал тебе в тот вечер. И ему ужасно больно до сих пор и стыдно за то…
— … это не при чем, — обрывает его Джин.
Сожалеет? Больно? Это что, шутка такая? Да как он вообще смеет говорить такое, а тем более, рассказывать Тэхену?
Всю ту боль, что испытал тогда Сокджин, нельзя описать словами, нельзя нарисовать или хоть как-то объяснить. То жгущее изнутри чувство, те эмоции, что разрывали его на протяжении еще года, он не забудет никогда. Намджуну больно? Видимо не настолько, раз он способен вспоминать тот день.
— Я никогда не поступлю так с Чонгуком, — повышает голос Тэхен, но Чонгук кладет ему руку на плечо и качает головой. Ким-младший оседает и, прокашлявшись, спокойно продолжает. — Я не сделаю ничего, что могло бы причинить боль Чонгуку. Я не отступлюсь, не прогнусь и не испугаюсь.
— А я никогда не позволю Тэхену от меня уйти, — вторит Тэхену Чонгук. — Я буду сражаться за наши отношения, буду вгрызаться в них. И даже если он сам этого захочет, — Чонгук с нежностью смотрит в глаза старшего, — он должен будет убедить меня в этом просто железными аргументами.
Сокджин, склонив голову, делает глубокий вдох, затем выдох. Он старается сохранить терпение, старается удержать злость в себе. Эти мелкие… Они даже не понимают о чем говорят.
— Дело не в этом, — почти шепотом, словно в его голосе можно будет прочитать и его мысли.
— Хен, я хочу быть с Чонгуком, — твердо говорит Тэхен.
— Тэ… — злость накатывает с новой силой. — Ты не понимаешь…
— Это ты не понимаешь, хен! — Тэ резко встает с места, Сокджин встает следом, роняя стул.
— Нет, это ты не понимаешь! — забрало с щелчком закрывается, заставляя нестись Сокджина по волнам ярости. Густой, ядовитой и такой опасной. — Он болен, Тэхен! Болен! Смертельно! Неужели ты не понимаешь, что будет позже?! Это не сказка, ремиссия внезапно не подарит вам счастливых «долго и счастливо» и «в один день». Он уйдет, а ты будешь страдать! — говоря это, Сокджин понимает, что может потерять брата навсегда. Но желание спасти его слишком велико; слишком сильное, чтобы останавливаться теперь. — Ты хоть представляешь, какая боль тебя будет терзать, когда это случится? Даже если будет ремиссия, болезнь вернется. Тебе это известно лучше, чем мне. Ты готов это пережить? Готов самовольно пойти на эту жертву? А если ты начнешь сожалеть? Вы все равно будете несчастны! Оба!
Звонкая пощечина отрезвляет. Джин медленно подносит руку к пылающей щеке и неверяще смотрит на Тэхена. Его брат спокоен: взгляд, стойка, дыхание — все говорит о том, что действует на эмоциях не он, а Джин.
— Хен, остановись, — Тэхен прикрывает глаза и делает глубокий вдох. — За пощечину, прости.
Сокджин, держась за ноющую щеку, хмыкает и отводит взгляд. Единственный, кто тут должен извиняться, это он сам. Теперь, когда чувства приходят в порядок, становится невыносимо стыдно. За слова, за этот тон, за все. Сокджин не смотрит в глаза Чонгуку, потому что боится. Там наверняка ничего кроме презрения и разочарования и нет…
— Хен, — внезапно подает голос Чон, из-за чего заставляет посмотреть на него. И лучше бы там была неприкрытая неприязнь, потому что тогда не было бы так стыдно. — Я верю, что ремиссия наступит. Пока, к сожалению, улучшений нет, но мое состояние стабильно и даже периодически улучшается. Я буду бороться…
— Мы, — выделяет перебивая Тэхен. — Мы будем бороться.
Чонгук переводит свой теплый и такой по-детски добрый взгляд на Тэхена и нежно улыбается.
— Да, мы будем бороться. Даже если судьбой мне предначертано жить каких-то пять или десять лет, то пусть это будут самые лучшие годы в нашей жизни.
— И нет, хен, — предугадывая замечание Сокджина, начинает Тэ. — Я не путаю чувства. Я знаю, что чувствую. Я знаю, что на самом деле испытываю.
Ким-младший кладет руку на плечо Чонгука и слегка сжимает.
— И да, — твердо смотря в глаза Джина продолжает он. — Я готов пойти на это. Я готов бороться вместе с Чонгуком, готов жить эту жизнь вместе с ним, потому что…
Тэхен присаживается на корточки перед Чонгуком, вызывая у того удивленный взгляд. Он берет тонкие бледные пальцы в свои руки и подносит к губам.
От той нежности, с которой Тэ смотрит на младшего, от того, как он заботливо касается его и дышит рядом с ним, Сокджин поджимает губы, стараясь сдержать слезы. Такая забота, такой взгляд, такие слова — все это достойно романа, а не простой семейной разборки в маленьком кафе. Они достойны этого романа, конец которого обязательно должен быть счастливым.
— Потому что… я люблю его.
***
Домой Чонгук и Тэхен идут молча. Они идут прямиком в маленькую квартиру Чонов, не сговариваясь, взявшись за руки. Их мысли сейчас где-то далеко от них самих, но все так же вместе, потому что думать могут только об одном. Чонгук тянет довольную, до безобразия счастливую улыбку, вспоминая слова старшего. Он хотел в ту же секунду ответить, но Сокджин внезапно вскочил между ними, заставив брата встать перед ним ровно. Он долго молчал и просто смотрел тому в глаза. Затем он что-то шепнул ему на ухо и крепко обнял. Что именно это было, Тэхен не сказал. Лишь мило улыбнулся и потрепал Чонгука по волосам. Квартирка встречает их непривычным запахом. Чонгук в удивлении вскидывает брови и пулей влетает на кухню. — Ого! — восклицает он, подзывая, стягивающего кеды, Тэхена. — Ты смотри! Младший с широкой улыбкой указывал на целую кастрюлю карри с мясом и небольшую миску, завернутую полиэтиленом. — Вот это да, — ответил Тэхен, поднимая лежащую рядом записку. — «Уехал в командировку в Тэгу. Буду послезавтра. Покушай мясо и обязательно заешь салатом…» — Вау! — не переставал восхищаться Чонгук, открывая дверцу холодильника. — «… В холодильнике лежит маринованная редька, кимчи и немного спаржи», — заканчивает Ким, переводя взгляд на Чонгука, который тут же начал доставать из холодильника все, что приготовил для него старший. — А аппетит у тебя и вправду вернулся. Тэхен прыскает в кулак, замечая растерянное выражение лица Чонгука. Но младший быстро приходит в себя и не задумываясь отвечает: — Я снова начал танцевать. Расходую много энергии, которая нуждается в восстановлении. Ким подошел чуть ближе и легонько коснулся губами лба Чонгука. — И я этому безмерно рад, — его фирменная улыбка озарила лицо, и Чонгук смущенно отвел взгляд. Он должен бы был уже привыкнуть к такому Тэхену, но, кажется, это невыполнимая задача. Просто потому что это Ким Тэхен. Он так же красив, как и добр. Его широкая душа не знает границ, его огромное сердце отдает Чонгуку столько любви, что он буквально может взять ее в руки и прижать к себе. Взяв в охапку снедь, которая могла уместиться в руках, Чонгук поспешил в зал. — Поставь разогреваться карри, пожалуйста, — попросил Чонгук, но тут же услышал звон посуды. — Оно еще горячее, — ответил Тэхен, быстро касаясь кастрюли. — Видимо, хен совсем недавно ушел. — Тогда мне ту миску, что побольше, — подмигнул Чонгук, усаживаясь на пол за журнальный столик.***
Романтическая комедия, ароматное мясо, острое кимчи и пряный из-за специй салат. Этот ужин, который получился у них случайно, был словно подстроен самой судьбой, потому что иначе Чонгук не мог объяснить то, что происходило. Если где-то кто-то сжалился над ним и решил вылить всю свою благодать разом, то пусть притормозит, потому что Чонгуку страшно. Из-за глаз этих глубоких, томных и таких близких, из-за дыхания чуть сладкого из-за сладкой специи и колы, из-за того, что Тэхен в принципе здесь. Вместе с ним, в его квартире, и теперь они вроде бы как официально, без каких-либо препятствий… вместе. Тэхен заинтересованно смотрит в телевизор, причавкивая и посмеиваясь над ситуацией в фильме. Он то хмурится, то куксится, то расплывается в блаженной улыбке. Тысяча и одна эмоция могут промелькнуть всего за пару минут: Тэхен такой яркий и открытый, что от него просто невозможно отвести взгляд. — Представь, какие у него жесткие волосы? — внезапно говорит Тэхен, вырывая Чона из своих мыслей. — Что? Кто? — растерянно переспросил младший. — Пак Миндже, — Тэхен поворачивается к столу, чтобы взять новую порцию мяса и салата. — Я помню его полгода назад показывали на премии, у него был голубой цвет волос. — Ну так он же айдол, — Чонгук расслабленно заводит руки за спину и откидывается назад. — Они часто меняют цвет волос. — Ты бы тоже хотел? — спрашивает старший. Чон проводит пятерней по густой каштановой шевелюре и задумчиво отвечает: — Не знаю… Вряд ли. Я слышал, что волосы как у меня очень сложно осветлить. Тэхен задумчиво потрогал и свои волосы; чуть оттянув челку, он скосил глаза к переносице. — А я бы попробовал, — он широко улыбнулся, переведя взгляд на младшего. — Как думаешь, какой цвет бы мне подошел? Какой? Чонгуку кажется, что этому идеальному мужчине идеально подойдет абсолютно любой цвет волос. Хоть розовый, хоть красный, хоть белый. Да какой угодно — все это детали, которые лишь подчеркивают его природную неотразимость. Поэтому Чонгук глупо улыбается и пожимает плечами. На что Тэхен наигранно дуется и отворачивается обратно к телевизору, скрестив руки на груди. — Вообще-то, парочки принимают такие решения вместе, — неожиданно тихо и словно смущаясь сказал Тэхен. «Парочки», — от такого определения щеки младшего налились алым, и он отвернулся, кашляя смущенно в кулак. — Кхм, ты докушал? Я могу отнести все в раковину? — Чонгук поднялся на ноги и начал собирать посуду. — Я помогу тебе, — тут же подскочил Тэхен. Тишина. И только звук работающего телевизора не позволяет им услышать громкое сердцебиение друг друга. Все слишком нежно, интимно и так по-домашнему уютно. Легкое касание пальцев Тэхена, случайно дотронувшегося до бледной кожи младшего, вызывает у Чонгука стаю мурашек, застывшее дыхание и миллионы звезд перед глазами. Словно ток, все чувства разом проходят сквозь него. Чон роняет неловко стакан, а тот разлетается вдребезги, зацепившись за край столешницы. — Я соберу! — синхронно произносят они и, присев на корточки над осколками, заглядывают друг другу в глаза. Теплые, обволакивающие и такие нежные: в глазах Тэхена можно утонуть, потеряться. Его взгляд настолько проницательный, что кажется, будто он читает тебя, как открытую книгу, считывает строчку за строчкой исписанные страницы твоей скудной жизни. Его глаза заинтересованно бегают по лицу младшего, ища за что уцепиться, а у Чонгука щеки пылают, сердце заходится и кислорода катастрофически не хватает. Весь Тэхен занимает слишком много места внутри Чонгука, он забирается под кожу, раздвигает своими руками ребра и пытается поместиться внутри. Он хочет быть там одним единым целым. И эта боль, что так раздирает тело, приносит нескончаемое удовольствие. Даже если их разделяют пара метров, Тэхена все равно много. Вдыхать его, смотреть на него, двигаться рядом с ним — всего это слишком много. И Чонгук замирает возле холодильника, когда Ким выдыхает, громко захлопнув дверцу шкафа под раковиной. — Это какой-то бред, — старший опирается одной рукой об умывальник, а второй потирает переносицу. — Ч-что? — Чон медленно прикрыл дверцу холодильника, боясь взглянуть на Тэ. — Почему мы ведем себя как подростки какие-то? — Тэхен поворачивает голову в сторону Чонгука и пристально смотрит. Младший видит боковым зрением, как хен рассматривает его, ждет, когда тот обратит на него внимание. Но Чонгук лишь опускает голову и взгляд в пол. — В-в смысле? Что ты имеешь в виду? — заикаясь и краснея, по-новой спрашивает Чонгук. Тэ в один шаг преодолевает расстояние между ними и встает прямо позади младшего. Он упирается затылком прямо в изогнутую шею и тяжело дышит. Чонгук кожей чувствует каждый его выдох и вдох. Как тело покрывается мурашками от легкого дыхания, которое нежным шелком скользит за воротник. — Хен? — голос предательски дрожит. — Я очень хочу тебя поцеловать… — почти хрипит Тэхен, словно он не пил неделями, мучился жаждой. Медленно развернув младшего на себя, он коснулся пальцами подбородка и легко потянул на себя. — По-взрослому. Чон застывает и перестает дышать, когда на его пересохшие губы осторожно ложатся тэхеновы — нежные, мягкие. Он несильно прижимается ими, а Чонгук все еще не дышит, его сердце пропускает удар за ударом, а колени подгибаются. Кажется, если бы не уверенность старшего, то Чон так бы и стоял с широко открытыми глазами, но рядом с ним его любимый и надежный хен. Ким осторожно взял губами нижнюю губу Чонгука и слегка потянул; под ногами младшего куда-то теряется пол и он проваливается глубоко-глубоко. Куда-то, где его берет и топит в своих объятиях Тэхен. Он нежно обнимает его, прижимает к себе и все так же осторожно целует. Руки медленными мазками забираются под футболку и осторожно касаются кожи, словно Чонгук — это хрусталь, а Тэхен — мастер, который хочет сделать свою форму, свою фигуру. Он готов приложить свою руку к тому, чтобы этот пока еще бесформенный кусок стекла приобрел величественное обличье. Пальцы медленно перебегают по ребрам, словно руки пианиста по клавишам. Он играет одну мелодию — мелодию любви, страсти и нежности. Чонгук шумно стонет, когда Тэхен с нажимом чуть раздвигает губы младшего и скользит внутрь языком. Чон щурится от удовольствия, потому что хен вкусный, хен нежный и до безумия страстный. Его горячий язык, его трепетное и неровное дыхание, чуть дрожащие руки на ребрах — все это сводит с ума, заставляет медленно выгибаться, тянуться ближе, таять в руках Тэхена. Чонгук подается сильнее вперед, вжимается всем телом, чувствует каждую вибрацию; его тонкие пальцы цепляют ремень на джинсах Тэхена, и старший томно мычит в поцелуй. Он сильнее толкается в рот младшего, неловко стучит зубами о зубы, кусает губы и вновь погружает их в приятную истому. Она проходит по всему телу, вызывает дрожь и трепет. — Тише… — шепчет от. — Не торопись с этим. Рука Тэхена накрыла руку Чонгука на бляшке ремня. — Почему? — хрипло спрашивает Чон. Дышать тяжело, говорить тяжело, устоять на ногах — тяжело. Хочется упасть прямо здесь на пол, на кухне, посреди домашней утвари. Раздеться догола, раздеть своего хена. Хочется прижаться к нему и покрывать поцелуями все тело, от макушки до кончиков пальцев ног. Хочется собирать губами каждый его вдох и ловить капельки пота кончиками пальцев. — Потому что… — он переводит дыхание и, выпрямившись, заглядывает в глаза Чонгука. — Ты не готов. Не сейчас… Чонгук хмурит брови и смотрит волчонком исподлобья. — Ты… не хочешь меня? На что Тэхен откидывает голову и как-то нервно посмеивается. Он сильнее сжимает руку Чонгука на своем ремне и проводит чуть ниже. Младший невольно облизывается, чувствуя под грубой тканью джинсов упругий член. — Ты действительно меня об этом спрашиваешь? — он ухмыляется в широкой улыбке, но та быстро исчезает с лица. По кухне разносится протяжный стон, когда Чон чуть смелее надавливает. Он гладит его прямо сквозь ткань и наслаждается измученным видом старшего: его ресницы дрожат, его дыханье сперто, а кадык нервно подрагивает на изогнутой шее. На золотой коже появились блестящие капельки пота; Чонгук мажет языком наотмашь по яремной вене, собирая влагу, и одним движением расстегивает ремень, пуговицу и ширинку. — Стой… — Тэхен касается плеча младшего, когда тот медленно опускается перед ним на колени. — Остановись, Чонгук-а… Но младший не слышит; в его ушах нещадно отбивает какую-то свою музыку сердце, заглушая посторонние звуки. Оно рвется из груди, когда дрожащие руки спускают со старшего джинсы вместе с боксерами. Тэхен какое-то время еще сопротивляется, но все же сдается, опираясь рукой о дверцу холодильника. — Ах, Гукки, что же ты делаешь? Младший и сам не понимает что. Его руки сами гладят твердый и такой красивый член, кончиком пальца он снимает нерадивую капельку с головки и целует в то же место. С губ Тэхена срывается тяжелый вздох. Мягко, почти невесомо, он скользит языком по головке, слегка целуя ее, покрывает жаром своего дыхания. Когда мягкие, чуть припухшие от поцелуев губы обхватывают головку, Тэхен протяжно мычит. Сердце младшего выжидающе замирает, а губы подаются чуть вперед. От глухого стона внутри что-то мелко дрожит, а затем разрывается на мелкие кусочки фейерверками. Он медленно скользит ртом по основанию, даже не доходя и до середины, чуть давится, когда хочет доставить еще больше удовольствия. — Ты в порядке? — удушливо произносит Тэ. Но Чонгук лишь улыбается и целует вновь влажную головку. Он кончиком языка собирает белесую жидкость и опускается ртом на член. Он вбирает в себя старательно, а Тэхен стонет, наполняет кухню своим сладким голосом, заставляет Чонгука прижиматься сильнее, хвататься пальцами за острые косточки на бедрах. Он скользит пальцами выше, под взмокшую от пота футболку. Нащупывает ходящую ходуном грудь и удобно укладывает ладонь меж ребер. Под ней он чувствует, как бьется жизнь, как истерично бежит кровь по венам; как меняется его дыхание и содрогается тело. Он чувствует Тэхена каждой клеточкой своего тела, каждым нервом и каждой частицей своей души. Весь мир теперь для него — это Ким Тэхен. Его воздух, вода, еда, смысл жизни и существования — это тот самый сладкий голос, с низкой хрипотцой и придыханием. Это протяжное «Гукки», срывающееся с дрожащих губ, это чуть солоноватый привкус на языке, когда старший расслабленно выдыхает. — Господи… — тяжело дышит Тэхен и падает на колени. Он смотрит нежно в затуманенные глаза младшего, медленно тянет за подбородок к себе и сладко целует в губы. — Как же это… — Я люблю тебя, — шепчет Чонгук, перебивая. Ким недолго молча смотрит, а потом широко улыбается. Кивает, словно с чем-то соглашается. — И я тебя люблю, Гукки. Чонгук падает в ласковые объятия и прикрывает глаза. Он чувствует, как Тэхен целует его в макушку и шепчет что-то. Что-то нежное, такое нужное и желанное. Слышит этот низкий бархатный голос и медленно засыпает, проваливаясь в какой-то сладкий сон.
