Сто двадцать один день

      Движения Чонгука такие четкие, отработанные и завораживающие. Это всего-лишь повторение танца какой-то очень известной группы, но выглядит словно специальная постановка. Каждый изгиб, каждый жест отточены; нет ни одного лишнего шага или отступа.       Тэхен с завороженным выражением лица смотрит на младшего и понимает, что смотреть на него вот так, сидя у зеркала, быть прикованным к его хореографии — это своего рода новый наркотик. Легкий, словно мягкий дым, он затекает в легкие. Подтянутая спина, ровные плечи, аккуратно оттопыренные пальцы и чуть изогнутая шея: Тэхена медленно ведет. Голова приятно гудит, словно в пьяном дурмане, а глаза того и глядишь закроются, потому что Чонгук убаюкивает своими движениями. Он гипнотизирует и заставляет смотреть на себя снова и снова.       Когда же музыка замолкает, Тэхен резко вскакивает на месте и начинает громко хлопать. Эти аплодисменты можно было бы подарить всем пятерым участникам, но адресованы они тому, кто сейчас смущенно прячет глаза, отводит взгляд в сторону и премилейше краснеет.       Он тяжело дышит и грубо стирает пот с подбородка. Вьющиеся влажные волосы капризно спадают на глаза, и Тэхен смеется, аккуратно отводя их в сторону и открывая прекрасные темные глаза. — Тебе не кажется, что волосы у тебя прилично так отросли? — Мне нравится, — пожимает плечами Чонгук и открывает поданую ему бутылку с водой.       Голодными глотками он почти до половины осушает пластиковую бутылку и небрежно вытирает рот тыльной стороной руки. Он все еще быстро дышит, все еще мокрый от пота, все еще заведенный от ритмов, что овладевали им последние три минуты. — А что ты тут делаешь, хен? — присаживаясь на скамейку, спросил Чон. Он пожал на прощание руку одному из парней и мягко улыбнулся. Тэхену такая открытость грела душу. — Что? — Удивленно спросил Чонгук, посмотрев на улыбку старшего.       А Ким уверен, что она у него сейчас очень странная. Немного довольная, а местами даже гордая. Ведь это благодаря ему, Ким Тэхену, Чонгук сейчас здесь, сидит и мило улыбается своим новым знакомым. Он свободно болтает с ними и танцует, он не жалеет сил и отдает всего себя без остатка. Благодаря тому, что Тэхен появился в его жизни, не струсил, принял себя и свои чувства. Да, Тэхен однозначно гордится собой. — Да так, ничего, — тянет фирменную улыбку Тэ, протягивая полотенце младшему. — Мне только через час нужно встретиться с одногруппниками. А местечко тут неподалеку, вот и решил забежать. — Уже через две недели, да? — с легкой грустью в голосе произнес Чонгук. — Угу, — согласно кивнул Тэ, а затем потрепал Чона по волосам, собирая крохотные капельки с вьющихся кончиков. — Не расстраивайся, я же никуда не денусь.       Чонгук сверлил глазами пробку от бутылки и слегка хмурился. Он чуть прикусил нижнюю губу, собираясь что-то сказать, но в последний момент передумал. Тэ вопросительно посмотрел на такого нерешительного младшего, а потом, приложив руку ребром к уху, медленно наклонился. — Мое предложение все еще в силе, — шепотом сказал он. А Чонгук тут же задрожал; его уши загорелись, а щеки налились алым.       Ким невесомо коснулся губами мочки уха так, чтобы никто не заметил, но один лишь внешний вид младшего выдавал их с потрохами. — Ты обещал подумать, — уже выпрямившись и заглядывая в глаза Чонгуку, сказал Тэхен. Чон коротко кивнул, судорожно поднося горлышко бутылки к губам и осушая ее до конца.       Короткий перерыв быстро заканчивается и Чонгук возвращается на паркет. Тэхен смотрит на то, какой воодушевленный его Чонгук, как сияет улыбка на его губах и как заразительно смеется из-за какой-то мелкой ошибки в хореографии. Смотрит и не верит в то, что каких-то два месяца назад этот парень выглядел подавленным, полностью потерянным и разбитым. Он отказался от самого любимого дела, полностью погрузившись в свои проблемы. Но теперь... Теперь он вновь здесь, кружится в объятиях музыки, плывет по ее волнам и дарит окружающим свою энергию.       Когда Тэхен уходит по своим делам, не дождавшись окончания песни, Чонгук лишь коротко кивает ему и улыбается на прощание. «Люблю тебя», — одними губами произносит Чонгук, и в сердце старшего фейерверки взрываются; яркие брызги из непередаваемых эмоций и заряд хорошего настроения на весь день.

***

— Отлично справляешься, — хлопает его по плечу запыхавшийся Чжину. — Спасибо, хен, — опираясь на колени, отвечает Чонгук и переводит дыхание.       Они отрабатывают одну связку уже достаточно долго, поэтому из-за даже мелкой ошибки Чонгук начинает непроизвольно напрягаться. А ошибка есть, и она — его. Именно из-за него они уже в пятый раз по кругу отрабатывают один единственный отрывок. И если бы все это сейчас видел Минсок, то наверняка тысячу и один разу уже пожалел бы о том, что принял брата Хосока в группу. — Все нормально, — протягивает ему бутылку с водой другой парень. — Ты долго не занимался, не удивительно, что телу сложно адаптироваться обратно. — Угу, — сухо соглашается Чонгук и благодарно кивает. Это, конечно, здорово, что оправдание находится быстро и безоговорочно, но младший не может его принять. Потому что согласиться с этим, значит согласиться с тем, что Чон слаб. А он больше не желает принимать слабость, не хочет быть заложником своего страха. Даже если вместе с силами пропал и его талант... Что ж, придется трудиться еще больше. — Ну же, выше нос, — повторяет он и присаживается на корточки перед Чоном, заглядывая тому в лицо. — Ты же не думаешь, что дело только в таланте?       Хен смеется, заметив полный недоумения взгляд. Смеется беззлобно, по-доброму, а потом встает и треплет его по голове. — Кай? — вопросительно смотрит он в глаза самого младшего участника. — Умею ли я читать мысли? — на этой фразе Чонгук окончательно теряется. — Ой, ты бы себя сейчас видел.       Хюнин Кай посмеиваясь отходит обратно к музыкальному центру и берет вторую бутылочку воды. — Не ты первый и не ты последний, — говорит он со стороны, и Чонгук подходит к нему, не спеша обтирая шею полотенцем. — Вот сколько мы тренируемся? — Кай посмотрел на экран телефона. — Недели две, ну, полторы от силы. И все эти дни, к слову, ты из зала не вылезаешь почти. Твое тело банально устало от нагрузок. Дай себе немного передохнуть. Оно, конечно же, помнит о том, как ты любишь танцы, но вот перегрузок тебе не простит.       Младший похлопывает его по плечу и широко улыбается. Чонгуку от этих слов становится чуточку легче. Он и вправду в последние две недели занимается много: во-первых, пока Тэхен занят подготовкой к универу, ему нужно чем-то себя занимать; во-вторых, так он чувствует себя более живым и бодрым; в-третьих… да ему просто нравится танцевать, но, похоже, телу все же сложно заново привыкать к таким нагрузкам. — Послушай младшего, Чонгук, — подходит со спины Чжину. — Он хоть у нас и дурачок иногда, но людей читает отлично. — Эй! — возмущенно вскрикнул парень. — Чего это я дурачок? — А кто вчера на спор себе в штаны газировку вылил? — начинает смеяться Ким. — Так то было дело чести! — парень гордо вздергивает подбородок, но хен начинает истерично смеяться. — Вот уж и правда, ходит с обмоченными штанами — велика честь. — Хен! — наигранно дуется Кай. — Эй, — слышится громкий бас со стороны. — Мы тренироваться будем?       Ли Чжухон — пожалуй самый нелюдимый из всех членов небольшой группы. Он как-то сразу невзлюбил Чонгука, и сколько бы младший не пытался найти к нему подход, тот лишь фыркал и отмахивался, явно давая понять, что здесь он не для того, чтобы заводить дружбу с Чон Чонгуком. — Чжухон-и, — ноет Кай, — ну чего ты снова ворчишь?       Старший встал со скамейки, поправляя напульсник из бинта на запястье. — Я хочу, чтобы мы нормально отработали этот элемент до завтра, потому что не хочу, чтобы Минсок вновь читал лекции о том, как нам нужна эта победа на осеннем фестивале.       Участники поникли, а Чонгук лишь вопросительно замотал головой, смотря то на одного, то на другого. Чжину мягко улыбнулся Чонгуку и занял свое место на паркете перед зеркалом. — Это будет уже третья наша попытка победить на международном фестивале K-pop’а, — в его голосе слышатся нотки разочарования и волнения. — До этого максимум, чего мы достигали — это третье место, — Хюнин занял свое место рядом с хеном. — Но в этот раз мы намерены занять свое почетное — первое! — Уж давайте постараемся, — грубо, без тени улыбки, произнес Чжухон, занимая место позади группы.       Чон спешно встал рядом с ребятами, принимая исходную позицию. Очевидно, что в жизни каждого человека имеется своя история; в каждом, даже самом скромном шкафу, найдется скелет, о наличии которого вспоминать не хочется.

***

      Чонгук выходит из зала, когда солнце давно закатилось за крыши многоэтажек. Прохладный вечерний воздух города освежает, позволяет дышать полной грудью настолько, насколько это вообще становится возможным в августе. Чон посильнее натягивает маску на лицо и выдвигается в сторону метро. — Чонгук, — окликают его сзади, и Чонгук поворачивается в сторону звука, держа один наушник в руке. — Подожди!       Чжину догоняет младшего и похлопывает по плечу. — Ну и быстро же ты ходишь, — отдышавшись, говорит он. — Тебе еще повезло, что я наушник второй не вставил в ухо, — Чонгук показывает белую «пробку». — Тогда б пришлось догонять. — Да уж, — посмеивается парень и, выпрямившись, чуть серьезнее спрашивает. — Прогуляемся?       Старший выбрал долгий путь до метро — сквозь парк. Он явно волновался перед разговором, о чем говорили его руки, то и дело хватавшиеся за лямку рюкзака. Он покусывал губы и постоянно поправлял ярко-розовые волосы. — Хен, тебя что-то беспокоит? — спокойно спрашивает Чонгук. Еще одной важной вещи, помимо тысячи других, Тэхен научил его, что всегда нужно говорить, общаться, сообщать обо всем, что тебя беспокоит.       Если бы не это, вряд ли бы их история закончилась чем-то хорошим. Будь Тэхен трусливее и не пойди он к Намджуну, то не состоялся бы тот разговор с Сокджином. Не скажи он тогда в открытую о своих чувствах к младшему, тот бы до сих пор глотал слезы и мучился от неразделенной любви, топтал бы ее, страдал и сидел бы дома сычом, периодически добираясь до кафе. Вдыхал бы аромат арабики и сливок, мятного шампуня и чего-то еще, чем пахнет Тэхен. Если бы они не говорили, то ничего бы не было: ни объятий на прощание теплых, ни ласковых слов перед сном, ни заигрываний в сообщениях. Ничего. Совсем. От этих мыслей Чонгуку иногда становится страшно, потому что, а что тогда? Как сложилась бы его жизнь? Он вертит головой, стряхивая тягучие серые мысли и снова смотрит на старшего. — Ты это, — как-то совсем неловко начинает Чжину, — не обижайся на Чжухона.       Старший выглядит смущенным и в то же время обеспокоенным. — И в мыслях не было, — мягко улыбается Чонгук. — Да ладно, — хмыкает старший. — Кто угодно на такое отношение отреагирует так. Он не всегда такой холодный, просто сейчас… — старший чуть мнется, прежде, чем начать. — Дело в том, что сейчас у него очень сложный период. Он заканчивает университет в этом году, а еще это последний год, когда он может принять участие в этом фестивале. — Последний? Почему? Ему же всего двадцать четыре, — Чонгук удивленно приподнимает брови. — Там своя семейная драма, — пожимает он плечами. — Он наследник, который должен работать вместе с отцом: заниматься бизнесом, носить строгий костюм… В общем, стать простой «канцелярской крысой». Не смотри на меня так, — посмеивается Ким, — это его слова. Цитата!       Они подходят к лавочке возле пруда, в отражении которой уже начинает проглядываться луна. Она трусливо дрожит в водной глади, но все же ярко-ярко светит сквозь тяжелые облака. Чонгук поднимает лицо ей навстречу и улыбается каким-то своим мыслям. — Знаешь, хен, — мечтательно начинает он. — Я на своей шкуре испытал, что называется: «идти против правил». И если хен хочет танцевать хоть до конца своей жизни, он просто может это сделать. — Как у тебя все просто, Чон Чонгук, — улыбается Чжину. — Но, к сожалению, во взрослой жизни все совсем не так. Порой мы должны мириться с тем, что нам диктует общество. Это в подростковом возрасте мы можем пойти наперекор родительскому мнению, показать свой бунтарский дух… — Хен, я гей, — смеется перебивая Чонгук, заставляя старшего посмотреть на него с широко открытыми глазами. — Видишь? Я не боюсь тебе об этом говорить. Но, знаешь, прежде чем я научился открыто это признавать, мне пришлось пережить много чего… — Ты гей? — шепотом переспрашивает он. — Ты слышал что я тебе сказал? — смеется Чонгук. — Говорю, дерьма всякого я повидал, поэтому и Чжухон может своим родителям сказать «нет».       Но Чжину словно и не слышит младшего, моргает своими большими глазами и рот, словно рыбка, открывает и закрывает в немом вопросе. А Чонгук посмеивается над таким старшим, похлопывает его снисходительно по плечу и в телефон свой заглядывает. — Ты пока перевари информацию, хен, — смеется Чонгук и поднимает трубку. — Да, хен. — Привет, Гукии, — голос брата уставший. — Ты дома скоро будешь? — А что? Волнуешься? — Нам завтра к врачу с утра, хотел тебе напомнить просто, — на том конце трубки громко зевают, от чего у Чонгука самого начинает предательски открываться рот. — Поэтому не засиживайся там… — Не ворчи, хен, — Чонгук краем глаза смотрит на Чжину, который пустым взглядом смотрит куда-то вдаль почерневшего от ночного неба озера. — Это всего лишь результаты анализов, мы там ненадолго. Потом ты спокойно можешь вернуться домой в свою теплую кроватку. — Уж ну конечно, — Хосок страдальчески вздыхает. — Мне завтра нужно на работу выходить.       Чонгук смотрит на поникшего хена и кусает щеку изнутри. — Жаль… Ладно, хен, я пойду. Ложись без меня, я скоро буду дома. — Пока-пока, будь осторожен.       Чонгук убирает телефон в карман и извиняется перед Чжину. — Парень твой? — спрашивает он. — Это? Нет, это был Хосок-хен, мой брат. — Ясно… — безучастно отвечает Ким и тяжело вздыхает. — Здорово, когда у тебя есть тот, кто сможет поддержать.       Голос старшего чуть подрагивает, а сам он, сгорбившись, склонил голову. Сложенные на коленях руки, сцеплены в замок, белый свет яркой луны очерчивает острые, чуть женственные, формы лица. В светлых глазах серого оттенка блестит печаль, которую Чонгук может без труда распознать: ведь он и сам такой же, немного побитый, некогда одинокий.       Чон мягко обнимает старшего за плечи и утыкается носом в висок. — Хен, мы с тобой не так давно знакомы и… — он закусывает губу, обдумывая каждое слово. — У тебя нет причин мне доверять, но все же я хочу, чтобы ты знал. Рядом всегда найдется кто-то, кто поможет тебе, подскажет, поддержит. Это могу быть и не я, но, поверь, я, наверно, единственный на памяти Сеула человек, который за один год преодолел столько всего, что словами не передать.       Он отстраняется от него и заглядывает в блестящие от накатывающих слез глаза. Он смахивает одну аккуратно, поддевая влажные ресницы. — Не плачь, — Чонгук мягко улыбается и поднимается со скамейки, протягивая старшему руку. — Идем домой, а не то брат меня со свету сгноит, если я приду слишком поздно.       Они идут к метро вместе, плечом к плечу. Молча, под звуки уже затихающих в августе цикад. Яркая луна, все так же дрожит и трепещет, лежа на водной глади, но сияет уже ярче, освещая путь тем, кто когда-то боялся заблудиться.       Утром следующего дня Чонгук просыпается встревоженным. Он чувствует себя так же, как одно утро до этого, а еще так же как и два, три, четыре дня назад. Но отчего-то жгучее чувство тревоги съедает изнутри, стоит только опустить ноги на залитый солнцем пол.       Хосок шумит на кухне, что-то мерно жарится на сковородке, заполняя комнату приятными запахами. Младший трясет головой, прогоняя утреннюю дрему, а вместе с ней и дурные мысли. — Не выспался? — за завтраком спрашивает Хосок, пережевывая румяный тост с клубничным джемом. Чонгук отрицательно мотает головой. — Нет, я выспался, — он мерно ковыряет вилкой омлет. — Что-то болит? — Хо чуть напрягается, отставляя в сторону хлеб. — Нет, — тихо себе под нос отвечает Чонгук и откладывает вилку. — Просто что-то нет аппетита.       Чонгук силится выбросить дурные мысли из головы, но мысли сами собой закручиваются в один тугой клубок, превращая Чонгука в параноика. Он просто не хочет есть, это не аппетит пропал, это просто такое утро — чуть прохладное для августа, но все еще теплое. Солнце ярко светит на голубом небосводе, а ветер обдувает покрытую мелкими мурашками кожу. Старший накидывает на брата свой кардиган и пропускает в двери клиники.       Пока они поднимаются на лифте на нужный этаж, Чонгук вертит телефон в руках. Он перечитывает вчерашнее сообщение Тэхена раз за разом: «Я все еще жду твоего ответа», гласит оно.       И Чонгук хотел бы ответить, но ни Тэхен, ни он сам пока не знают, нужно ли ему это по-настоящему. А что если…? Он все вертит в руках телефон, хотя внутри что-то так и кричит: «Позвони». Если так волнуешься, позвони, твердит ему внутренний голос.       И набрать номер старшего действительно хочется. Просто услышать любимый бархатный голос, прежде чем зайти в кабинет онколога. — Идешь? — вопросительно смотрит на младшего Хосок, придерживая дверь.       Чонгук показывает ему указательный палец и все же отходит в сторону. Он быстро находит нужный контакт и подносит трубку телефона к уху. Размеренные гудки немного раздражают, особенно, когда младший повторно, уже в третий раз, набирает номер. — Гукки, — шипит Хосок. — Нас ждут. — Минутку, хен, — умоляюще смотрит Чонгук на брата и снова набирает контакт.       Гудки тянутся непозволительно долго, зарождая новую волну тревоги. Она медленно окутывает сердце и затрудняет дыхание. Чонгук смотрит на завершенный вызов и отправляет короткое сообщение: «Хен, где ты?» и убирает телефон в карман.       Страх — густой и едкий — разливается по сердцу, заполняет каждую частичку тела, превращая Чонгука в управляемую куклу, которую Хосок медленно усаживает на кресло.       Пожилой доктор присаживается на кресло напротив и, взяв в руки белую папку, смотрит на Чонгука. А тот врача словно и не замечает, всецело погруженный в свои собственные мысли. — Чонгук, с тобой все в порядке? — спрашивает удивленно врач. — Он с утра такой, — взволнованно отвечает Хосок, сидящий на соседней кушетке. Старший нервно перебирает в руках ремень от сумки и смотрит на брата. — М… — тянет доктор и открывает папку. — Что-то болит? Тебя тошнило?       Чонгук отрицательно мотает головой, улавливая взгляд врача. Тот смотрит заинтересованно, с легким прищуром. — Гукки… — Хосок касается руки брата и тот, словно от легкого разряда, дергается. — Простите, — Чонгук старается прийти в себя. Он прочищает горло и смотрит внимательно на врача, мыслями все еще где-то в том единственном сообщении.       Врач недоверчиво смотрит на Чонгука, но все же опускает взгляд на папку. Он читает строки одну за другой, а затем широко улыбается.       Он поднимает на Чона огромные, полные сияния, глаза и на выдохе произносит: — Гукки, у тебя ремиссия…       Чонгук врача дальше не слышит. Он видит как брат подскакивает на месте и подлетает к мужчине за спину, тот ему что-то показывает и объясняет. Затем он шевелит губами; кажется, он даже плачет, но Чонгук не слышит. Перед глазами темная пелена, а в ушах белый шум. Ремиссия? Он ослышался? Болезнь и правда отступила?       В кармане настойчиво завибрировал телефон. Чонгук, не глядя, поднял трубку и поднес ее к уху. На том конце доносится теплый и такой любимый голос. — Гукки, что случилось? Ты звонил мне пять раз… Алло, Гукки?! — Ремиссия…       Чонгук чувствует, как к горлу подбирается колючий ком. Он раздирает глотку изнутри, заставляя скорчить болезненную гримасу. — Что? — шепотом переспрашивает Тэхен. — У меня ремиссия…